Анекдот был простым, но даже такие шутки я понимала с трудом.

Вальтер сказал:

– У меня вши, штук до ста точно. Придется травить их керосином.

Я задумалась: как это брат понял, что паразитов у него в волосах именно сто?

Потом приятели стали со смехом повторять то же самое про пиво, и я пересчитала принесенные ими бутылки. Может, их было пять, дюжина или пара десятков, но уж никак не сто. Наконец до меня дошло, что не «до ста точно», а «достаточно», но и теперь мне не стало смешно.

Мне вспомнился этот анекдот, когда я, открыв калитку, увидела, что на моем участке появилась новая бутылка. На плече у меня висела сумка с хлебом, парой банок пива и сосисками, которые так нравились Вальтеру. Я спешила домой из магазина – хотела приготовить обед до того, как брат вернется из мастерской.

Запирая калитку, я подумала, что мне неприятно обнаружить еще одну бутылку, и еще о том, что не могу же я оставить ее вот так, на виду у тех немногих соседей, кто еще не знает про меня; не хотелось, чтобы они представляли себе, как через прутья решетки просовывается рука и каким безнадежным отчаянием веет от этого человека. Но все равно – даже если я и подняла бы новую бутылку, в тот день я не горела желанием есть землю. Все, точка. Там уже давно скопилась куча стеклотары – «до ста точно» бутылок для меня. Так много, что и считать не хотелось, так много, что и смотреть было тошно.

Если забыть сосиски в кипящей воде, то они вздуются, сделаются размером с колбасу и лопнут, окончательно лишившись вкуса. Мы все равно их съели – с майонезом и булочками для хот-догов, но нам не понравилось – ни мне, ни брату. В то день мне казалось, что моя голова ведет себя примерно так же: вот-вот разбухнет и взорвется.

Я наклонилась над бутылкой, стараясь не смотреть на записку. Решила считать, будто бы она на китайском, а сама в душе молилась, чтобы там не оказалось фотографии. Бутылка синего стекла, довольно большая, была до половины наполнена землей. Нагнувшись еще ниже, я дотронулась до нее, и от этого прикосновения у меня заныла ладонь. Я подняла ее той же рукой, на которой где-то в районе локтя висела сумка с продуктами.

Иногда я чувствовала груз всех этих бутылок: они превращали мой дом в то, что я всегда ненавидела, – в кладбище, где похоронены незнакомые мне люди, в груду земли, рассказывающей о телах тех, кого я никогда не встречала. А мама при этом лежала одна-одинешенька там, где, как принято говорить, умершие обретают свой покой. Я никогда ее не навещала. Не знаю, ходил ли Вальтер. Порой мне хотелось пойти, но в результате я оставалась дома. Я не возвращалась туда с тех пор, как была ребенком и ее у меня отняли.

Я донесла бутылку до дома. Смотрела на нее, не зная, открою или нет, возьму ли деньги с того, кто ее принес, или сразу решу не звонить. На самом деле, мне хотелось спокойно поедать вместе с братом свои сосиски на диване в гостиной и следить только за тем, чтобы они не слишком вздулись или чтобы Вальтер не перемазался майонезом или кетчупом.

Ключ от дома я носила в кармане шортов. Нет, в тот день я не собиралась забирать бутылку домой, не собиралась никому звонить, не собиралась есть землю. Хватит, меня никто не видит. Я обошла дом, как всегда, думая, что надо бы подрезать кусты, но на самом деле, единственное, чего мне хотелось, – съесть что-нибудь вкусненькое, причем руками, чтобы не пришлось мыть посуду. А потом снова пристать к Вальтеру с разговорами.

Я наклонилась в гущу растений, отвела большие листья и оставила бутылку вместе с другими, чтобы ей не было скучно. Синих бутылок виднелось немало. И ни один синий цвет не походил на другой, ни одна земля не имела такого же вкуса, как земля из другой бутылки. Ведь каждый человек тоскует о своем сыне, брате, матери или другу по-своему. Бутылки, лежа рядком, напоминали сверкающие могилки. Поначалу я их пересчитывала, ласково укладывала на место, какую-нибудь из них гладила, пока не появлялось желание попробовать эту землю. Почти всегда я относилась к ним именно так, но сегодня я их ненавидела. Они давили на меня своим чудовищным весом сильнее, чем прежде. Я была сыта ими по горло. На миг мне показалось, будто все эти бутылки скопом громоздятся где-то внутри меня. Мир, вероятно, намного больше, чем я думала, раз пропадает такое количество народа.

Я вернулась по своим же следам и вошла в дом. Поставила музыку и направилась на кухню зажечь плиту. Нашла кастрюлю, налила воды, стараясь не думать о том, что человек, связанный с землей в бутылке, может в любой миг умереть. Со злостью я запихнула все сосиски, одну за другой, в кастрюлю так, чтобы их покрывала вода, и поставила на огонь.

Вальтер появился через несколько минут.

Заляпанными пальцами мы ели хот-доги, из которых через край капал майонез, а в другой руке держали по банке холодного пива – все так, как и должно было быть. Брат казался довольным, заразительно смеялся. Я не стала спрашивать почему. Мы болтали о всякой ерунде. Почти все время говорил Вальтер, иногда с набитым ртом, торопливо уплетая сосиски за обе щеки. Я слушала и хохотала вместе с ним.

Потом он поцеловал меня и ушел в мастерскую. Вернуться обещал только к ночи.

Когда дверь за ним захлопнулась, я рухнула на диван в нашей маленькой гостиной, где завтра, и послезавтра, и в пятьдесят последующих дней мне предстояло принимать людей, и задавать вопросы земле, жив он или нет, дышит ли, когда и почему его легкие отказали, или кто ее увел за собой. Но теперь мне хотелось только одного – спать.