В человеческой природе есть темная сторона: стоит оступиться или оказаться под обвинением – и на тебя слетаются стервятники.

Все эти годы я думал, что мы близкие друзья, что между нами есть уважение.

Но оказалось, ты был обо мне куда худшего мнения.

Настолько худшего, что, прочитав в газете об аресте за изнасилование, ты сразу решил, что я виновен – не задумываясь о фактах.

Ранним утром во вторник Джей Уильямс на цыпочках подошел к входной двери за «Споксмен-ревью». Его внимание привлекла короткая заметка внизу первой полосы: за изнасилование первой степени на Саут-Хилл арестован Фредерик Харлан Коу.

Уильямс был ошеломлен. Ему хотелось думать, что их друг Джон Найберг, печально известный шутник, заплатил типографии за фальшивую первую полосу. Хотелось верить, что его самый близкий друг не мог совершить такого – преступления, недостойного мужчины. Но он знал, что это не так. Он сел и перечитал заметку. «Это все объясняет», – сказал он себе. Почему никто не понял этого раньше?

Он вернулся в постель и попытался собраться с мыслями. Ярость на Коу сменялась желанием как-то ему помочь. Он чувствовал себя преданным, ему было физически дурно. Его лучший друг совершил грязные, неописуемые поступки. Бывали моменты, когда Джей клялся, что убьет насильника из Саут-Хилла голыми руками, если когда-нибудь поймает его. Теперь ему предстояло принять, что человек, которого он хотел убить, – тот самый, кем он восхищался с начальной школы. Лежа и глядя в потолок, он только вздохнул:

– О Боже.

У него под боком заворочалась жена.

– Что? – спросила она.

Он не был готов говорить об этом – даже признать вслух, что произошло.

– Да ничего, – ответил он. – Пора вставать.

Через двадцать минут он стоял под душем, когда дверь в ванную открылась.

– Джей! – позвала Сью. – Ты слышал про Фреда?

– Ну… да.

– И что ты собираешься делать?

Ему самому хотелось бы это знать.

– Я не могу сейчас об этом думать, – сказал он, защищаясь. – Мне надо идти работать. Тебе нужно заняться садом.

Он понимал, что не убедил ее. И себя тоже.

Одевшись, он позвонил семье Коу.

– Я слышал, что случилось, – сказал он Гордону Коу. – Хочу, чтобы вы знали: я готов помочь чем смогу.

Мистер Коу поблагодарил и добавил:

– Я могу только надеяться, что это какая-то ужасная ошибка.

– Я чувствую то же самое, – ответил Джей.

Он лгал – но это была ложь из сострадания. В глубине души мистер и миссис Коу, вероятно, знали правду лучше, чем кто-либо.

По дороге в офис его не отпускало чувство вины. «Я должен был это заметить, – думал он. – Должен был протянуть руку. Мое христианство не должно заканчиваться у выхода из церкви».

Неделю назад они с Фредом сидели в Центре питания «Пилигрим», когда между ними встал мальчик лет четырех. Фред поднял руку, будто собирался его ударить.

– Убирайся отсюда! – сказал он гортанным голосом, которого Джей раньше от него не слышал.

«Я должен был понять, что с ним что-то не так», – подумал он. К детям и собакам Фред всегда был добр.

* * *

Музыкального агента Джона Найберга разбудил в Сиэтле междугородний звонок из Спокана.

– Джонни, – сказал отец, – Фред Коу арестован как насильник из Саут-Хилла. У них есть свидетели. Они все знают.

Найберг немного подумал, потом позвонил Джею Уильямсу.

– Это правда?

– Да.

– Джей, ты ведь его вычислил?

– Нет. Я понимал, что что-то не так, но не понимал что. Я должен был что-то сделать.

– Например? – спросил Найберг. Это было в духе Джея – брать вину на себя.

– Эти изнасилования происходят уже много лет. Черт, я еще в школе видел, как он вытворял вещи за гранью.

– Я тоже.

– Джей, в этом не больше твоей вины, чем моей или чьей-либо еще.

– Хотел бы я в это поверить.

* * *

Жертва изнасилования Марго Терри прочитала новость и не сразу поняла, откуда ей знакомо это имя. Потом вспомнила: ее младшая сестра училась с мальчиком по фамилии Коу.

– Конечно, я его помню, и ты тоже должна! – сказала сестра, когда Марго позвонила. – Он был на всех тех газетных пикниках, куда нас возил папа. Тощий мальчишка? Почти не разговаривал, всегда держался в стороне? Я обогнала его в картофельных гонках, а ему было все равно. Такой милый, тихий парнишка.

Она помолчала.

– А что он сделал?

* * *

Жительница пригорода Спокана Бетси Питерс, прочитав об аресте, погрузилась в воспоминания. Теперь она была счастлива в браке, но когда-то долгое время была влюблена в Коу. Она предлагала ему физическую близость, которую он, казалось, не мог принять, – и до сих пор не понимала почему.

Они познакомились в юности. Он был вежливым, сдержанным, и она с самого начала ему доверяла. Вскоре они начали встречаться: уезжали на его «Додже» в одно и то же место – с небольшим обрывом, которое они называли «Самоубийство». Коу раздевал ее и, двигаясь неловко и напряженно, задавал одни и те же вопросы: «Ты чувствуешь разницу в размерах? Я тебя возбуждаю?» Он повторял их снова и снова.

Их связь длилась годами, с перерывами. Это был странный, неровный, как ей казалось, «извращенный» секс. Против обычной близости она бы не возражала, но он, казалось, к ней не стремился. Она встречалась и с другими мужчинами и постепенно поняла, что для них важнее всего именно это. Но Фреду нравились оральные ласки и ласки пальцами – он мог подолгу доводить ее до оргазма, почти механически, сосредоточенно, словно выполняя задачу.

С возрастом, сравнивая его с другими, она все яснее понимала, что он отличался. Насколько – она осознала только теперь, открыв утреннюю газету.

* * *

Соня Макнил направила свою моторизованную инвалидную коляску в конец коридора, где медсестра Карен Андерсон читала утреннюю газету.

– Соня! Ты видела? Они поймали насильника из Саут-Хилл. Фредерик Харлан Коу.

– Кто?

Когда она услышала имя, Соня на мгновение потеряла дар речи.

– Карен, ты понимаешь, кто это? Это тот самый мужчина… тот, которого ты тогда выгнала. За то, что он бросил лед на Ольгу Хегг!

Обе женщины сошлись на том, что его должны были остановить гораздо раньше.

– Карен, набери мне номер, – сказала Соня. – Я хочу узнать, знает ли моя мать. Дженни нужно об этом сказать, надо найти ее. Она была за ним замужем.

К телефону подошел двенадцатилетний сын Сони. Услышав, о чем речь, он начал рассказывать – дикие, жестокие вещи.

Когда ему было семь, он почти год жил у Фреда и Дженнифер в Лас-Вегасе. По его словам, в доме часто происходило насилие. Коу бил его – палками, досками, «за любое непослушание», как он сам это формулировал. Иногда настолько сильно, что мальчик просыпался ночью, прилипнув к простыням от запекшейся крови.

– Он говорил, что это дисциплина, – сказал мальчик. – Что так надо.

Иногда он наказывал его часами.

– Он сказал, что даст мне пятьдесят ударов… но остановился, когда сломалось весло.

Мальчик рассказал и о другом – о том, что Коу постоянно обращал внимание на его тело, – особенно его интересовал размер члена, – задавал странные вопросы, «проверял» его, как он выражался. Он передал его слова:

– «Я пытаюсь сделать из тебя мужчину».

Соня перебила его:

– О боже… почему ты не сказал мне раньше? Когда мы разговаривали по телефону?

– Он слушал по параллельному телефону, – ответил мальчик. – Всегда слушал.

– А почему ты нам не сказал, когда вернулся домой?

– Я не знаю. Я боялся.

Он добавил, что в Спокане Коу вел себя иначе:

– Он дарил мне вещи. Как будто ничего не было.

Мальчик продолжал перечислять эпизоды насилия, но Соня остановила его – она уже с трудом держала себя в руках. Она понимала, что он говорит не обо всем.

– Не сейчас, детка… Ты сможешь рассказать это полиции, если я попрошу?

– Он узнает, – тихо сказал мальчик. – Он придет и накажет меня.

– Это он тебе сказал?

Соня больше не выдержала. Трубка выскользнула у нее из рук.

* * *

В полдень репортер Джон Харрис и фотограф Крис Андерсон подъехали к дому на углу Двадцать девятой и Ребекки в поисках материала для второго дня. На подъездной дорожке стоял желтый «Кадиллак». Они постучали, но никто не ответил. Едва они собрались идти по соседям в поисках комментариев, как из задней двери вышли Рут и Гордон Коу и уехали.

Спустя некоторое время бдительная соседка Сью Эванс заметила, что Коу вернулись и переносят в машину одежду и другие вещи. Она подошла и сказала:

– Мне очень жаль, что это произошло. Я просто хочу, чтобы вы знали: я молюсь за вас.

Миссис Коу стояла на подъездной дорожке со стопкой полотенец в руках. В больших темных очках, она казалась совершенно спокойной. Голосом, напомнившим миссис Эванс Бетт Дэвис, она ответила:

– Он выпутается. Он ни капли не виноват, и это лишь вопрос времени, когда все прояснится.

Она говорила так, словно сомнений не существовало вовсе.

Гордон Коу появился с корзиной, полной одежды. Сью Эванс сказала:

– Мистер Коу, надеюсь, все будет хорошо.

Он поблагодарил ее и заметил, что местная пресса уже осудила его сына.

Джордж Корб сделал вежливый звонок и поговорил с миссис Коу.

– Как с ним обращаются? – спросил он.

– Примерно так, как и ожидалось, – ответила она. Ее певучий голос звучал уверенно. – Он рассказал нам, что один полицейский угрожал вырывать у него по одному волоску на лобке. Честно говоря, зная полицию так, как знаем ее мы с Гордоном, мы не удивились.

После обеда Гордону Коу позвонил один из руководителей «Кроникл» и выразил сочувствие.

– Горди, к какому адвокату ты обращаешься? – спросил он.

– У меня нет денег на адвоката, – ответил Коу. – Мы думаем обратиться к государственному защитнику.

Это не удивило коллег: в день зарплаты Гордон Коу всегда спешил в банк обналичить чек. Все знали, что миссис Коу была транжиркой, и он потакал ей до последнего цента.

Ходили и разговоры о том, что он продолжает содержать своего тридцатичетырехлетнего сына, но это считали преувеличением.

Тележурналист спросил миссис Коу, как она узнала об аресте сына.

– Мы собирались выйти из дома, чтобы проголосовать, – сказала она. – Зазвонил телефон, это был Сын. Я сказала: «Мы как раз уходим». Обычно я бы просто повесила трубку – у нас такие отношения, – но он закричал: «Мама!» Я никогда не слышала у него такого голоса. Я спросила: «Сынок, что случилось?» Он сказал: «Мама, мама, я в полицейском участке, меня только что арестовали! Они думают, что я насильник из Саут-Хилл!» Мы с Гордоном были уверены, что произошла ошибка, и сразу поехали. Мы посмотрели ему в глаза и спросили: «Сынок, это сделал ты?» И, конечно, он этого не делал. Но полиция не хочет слушать.

В тот же день обвиняемый впервые предстал перед судом. Он был в коричневом костюме-тройке, белой рубашке и темном галстуке и выглядел сдержанно и достойно.

Перед тем как допустить репортеров в зал суда судьи Джона Мэддена, их обыскали на наличие камер и диктофонов. Коу, в окружении родителей и помощников шерифа, ввели через служебный вход.

Гордон Коу умолял судью снизить залог в 100 000 долларов или освободить Фреда под подписку о невыезде.

– Мы гарантируем, что наш сын сам явится на любое судебное заседание, – сказал он.

Он добавил, что из-за астмы и сенной лихорадки Фреду требуется особая диета.

– Он и так страдает из-за того, что провел столько времени в тюрьме, – сказал мистер Коу под непрекращающийся кашель сына.

Заместитель окружного прокурора Л. С. «Бад» Кинни возразил, что обвиняемый представляет опасность для общества и сам может оказаться в опасности из-за общественного гнева.

– Я прошу немного времени, пока все не уляжется, – сказал он.

Судья согласился. Залог оставили без изменений, и Коу вернули в камеру.

Позже между Роем Алленом и арестованным состоялся короткий разговор. Детектив стоял, нависая над ним.

– Похоже, вас собираются обвинить еще в пяти изнасилованиях, – сказал он.

– Почему?

– Вас опознали. Послушайте… расскажите, что случилось?

Коу задумался.

– Сколько я получу, если меня осудят?

– Не знаю. Возможно, вас отправят в больницу.

Коу помолчал. Аллену показалось, что он вот-вот заговорит. Но тот лишь сказал:

– Я не хочу об этом говорить.

* * *

В полночь Джини Перхэм припарковала машину в квартале от дома и подошла через переулок. Она выждала сутки, прежде чем вернуться: не хотела ни с кем разговаривать – особенно с прессой. И еще она боялась столкнуться с Рут и Гордоном. «Споксмен-ревью» уже опубликовала неверное сообщение о том, что она сопровождала Коу в суде. Джини была уверена, что эту информацию намеренно подбросили – чтобы создать впечатление, будто близкие Кевина его поддерживают. Ей было неловко, что ее имя используют для укрепления образа насильника.

Она вернулась только за вещами. Сегодня же она собиралась переехать к бабушке на Саут-Хилл и затаиться там, пока все не уляжется.

Она на цыпочках прошла через задний двор и, подсвечивая карманным фонариком, нащупала замочную скважину. Уходя накануне, она выключила в доме свет. Через боковое окно она заметила соседа, уставившегося на дом. На полке лежала одна из ее любимых книг – «Источник» Айн Рэнд. Она открыла ее на сцене изнасилования Доминик Франкон и прочитала:

«Это был акт, который мог быть совершен в нежности, как знак любви, или в презрении, как символ унижения и завоевания. Это мог быть акт любовника или акт солдата, насилующего женщину врага. Он совершил его как акт презрения. Не как любовь, а как осквернение. И это заставило ее замереть и подчиниться. Одно проявление им нежности – и она осталась бы равнодушной к тому, что творилось с ее телом. Но то, как он овладел ею с позором и презрением, было именно тем восторгом, которого она хотела».

Джини поймала себя на том, что думает о другом: какое «наслаждение» могли испытывать жертвы Кевина, лежащие на холодной земле, напуганные ножом и кулаками, с угрозой, что он вернется и убьет их.

Она открыла шкаф в гостиной. На вешалке покачивалось его рыжевато-коричневое пальто. Ее пронзила судорога жалости – поднялась темная, тяжелая волна утраты, которой она не чувствовала с тех пор, как два года назад покончила с собой ее мать. Она вцепилась в пальто. Пустой рукав оказался теплым – будто он только что его повесил. Она больше никогда его не увидит.

– Кевин, мы все равно должны попрощаться, – сказала она. – Это несправедливо.

Все оставалось незаконченным. Легче было бы, если бы он умер.

Она вспомнила их первую встречу в ресторане «Сан-Режи»: его невероятный талант, грандиозные планы – для себя и для города. Он говорил с ней как с равной, слушал внимательно и уважительно – по крайней мере, какое-то время. Он называл ее «моя идеальная женщина».

Мартовский ветер доносил звуки, похожие на женский плач. Ей вспомнились слухи, расползшиеся по Саут-Хилл: как мужчина, с которым она жила, заставлял женщин испражняться и мочиться, насиловал их всеми возможными способами, бил, трепал, тащил по камням. А она слушала его, спала с ним, помогала оплачивать счета, готовила, убиралась в его доме – и теперь… скучала по нему.

Чувство вины было невыносимым.

Она зарылась лицом в его пальто и заплакала.

Спустя какое-то время она начала бродить по дому, как во сне. Упала поперек кровати и прорыдала почти час. Кем бы он ни был, она знала: она все еще его любит.

Вытерев глаза, она вышла через переулок к машине.