Многие спрашивали, что связывало меня с простоватой Джини Перхэм – после всех тех прекрасных женщин, с которыми я встречался, включая танцовщиц из Вегаса и голливудских старлеток. В основном – наставничество. Думаю, я видел себя чем-то вроде Генри Хиггинса[5].

Джини Перхэм с каждым днем все труднее было сохранять благожелательность к своей невидимой сопернице Дженнифер Коу. Одной из проблем были междугородние телефонные звонки – почти каждую ночь, когда Джини оставалась у Кевина.

– Почему ты ей позволяешь? – спросила она. – Почему не поменяешь номер?

Он неизменно утверждал, что ощущает ответственность. Джини ему не верила. Она чувствовала, что в какой-то мере он разделяет отвращение своей матери к Дженнифер. Об этом говорили напряжение лицевых мышц во время ночных звонков, гнев, с которым он о ней отзывался, обличительные тирады о других мужчинах в ее жизни и ее скитаниях. И он явно нервничал, когда в августе сказал Джини, что со дня на день Дженнифер Коу вернется в Спокан.

– Кевин, у нее на тебя что-то есть? – напала Джини.

– Едва ли.

– Тогда почему бы тебе не вычеркнуть ее из своей жизни? Ты покончил с ней или нет?

– Как с женой – да. Но не… как с человеком.

– Никогда не замечала в тебе этого сострадания.

– Правда? Я один из самых сострадательных людей на свете.

Прослушав по его приглашению еще несколько звонков, Джини от своей теории отказалась. Будь у бывшей на него хоть что-то, он точно побоялся бы, что она сама это выложит. Ночь за ночью несчастная алкоголичка, рыдая, признавалась ему в любви, требовала денег и ругала его за то, что он их не дает, а потом снова клялась в вечной любви. Она постоянно обвиняла Кевина и его мать в своих проблемах с законом и предупреждала его, что ему, черт возьми, лучше все уладить. Ордера на ее арест были выписаны за порчу желтого «Кадиллака», отказ от участия в программе лечения алкоголизма и злоупотребление телефонным кредитом.

Когда Джини настаивала, что у Кевина чувства к Дженнифер остались – иначе он бы этого не терпел, – тот твердил, что любит только Джини и намерен на ней жениться.

– О, Кевин, – сказала она, – ты мне уже говорил это раньше.

Если ей не изменяла память, почти год назад.

Ссоры продолжались, и несколько раз она говорила ему, что с нее хватит. Дня на три-четыре он пропадал из ее поля зрения, а потом звонил и принимался изливать на нее доводы разума и аргументы соблазна. Он играл на ее чувстве вины – позже она поняла, что этим приемом владел мастерски. Каким-то образом она всегда оказывалась обидчицей, которую великодушно прощал добрый мужчина. Она спрашивала себя, что с ней не так, если она снова и снова попадается на одну и ту же удочку.

Теплой ночью около двенадцати они спали в его спальне, когда раздался стук в заднюю дверь. Джини проснулась, а Кевин продолжал спать. Стук повторился – теперь громче.

– Кевин, – прошептала она. – К нам кто-то стучится!

Раздался женский голос:

– Фред! Открой дверь! Это я!

Кевин сказал: «Это Дженнифер» – и вскочил с кровати. Джини подумала, что он ее прогонит, но вместо этого услышала безошибочные звуки счастливой встречи. Ей подумалось: «Боже мой, он выпрыгивает из кровати и лижет ей руку!»

Услышав, как Дженнифер заплакала, она натянула на голову одеяло. «Мне не грустно, – донесся до нее женский голос. – Я просто… о, Фред, я так рада тебя видеть».

Кевин сказал, что он так взволнован, что едва может говорить.

Несколько минут спустя Джини начала размышлять, когда же он наконец проявит инициативу – может быть, предложит Дженнифер сходить в бар или прокатиться с ветерком, что угодно, только не устраивать сцену у спальни. Но они продолжали разговаривать, точно наконец-то остались одни. Джини подумала: «Он забыл о моем присутствии!»

Пока Дженнифер ждала в коридоре, Кевин воспользовался ванной. Когда она сделала шаг в сторону спальни, Джини крикнула:

– Привет, Дженнифер.

Та ахнула и закричала. Джини видела, как ее высокая фигура мечется по коридору.

– Если ее не вышвырнешь оттуда ты, – крикнула она Кевину, – это сделаю я! Это мой дом!

Кевин загородил дверь спальни своим телом. Дженнифер попыталась его обойти, но он сказал:

– Пожалуйста, нет! Дай мне самому с этим разобраться.

Джини подумала: «Какого черта ты не позаботился об этом, просто не впустив ее в дом?»

Она встала с кровати, чтобы одеться. Ей было неловко и стыдно, хотя она не понимала, что сделала не так. Разве Кевин не клялся ей сто раз, что его брак мертв и никогда не возродится, что действует он исключительно из гуманных побуждений? На дворе не пятидесятые, и в том, что постоянные пары спят вместе, уже нет ничего шокирующего. Но Дженнифер Коу так не считала.

– Немедленно выгони эту сучку из дома! – приказала она.

– Успокойся, успокойся, – сказал Кевин и, повернувшись к Джини, добавил: – Тебе лучше одеться и уйти. Я ее успокою.

– Конечно, – с явным отвращением ответила Джини.

Дженнифер вошла в гостиную. Она то плакала, то осыпала его упреками. В какой-то момент она сказала: «Снова Вегас, не так ли, Фред? Та ночь, когда ты пошел работать жиголо? Ты ведь никогда не изменишься, правда?»

Когда Джини выскользнула через заднюю дверь, разговор еще продолжался. Она приняла решение: их роман окончен. Что бы он ни сказал и ни сделал, это решения уже не изменит. Она почти не спала.

Назавтра в полдень он прибыл за рулем серебристо-серого «Шевроле Сайтейшн», арендованного для него отцом после конфискации «Торонадо». Он был образцом раскаяния.

– Не надо, – холодно сказала ему Джини. – Ты никогда не прекратишь с ней отношения. Поэтому я прекращаю свои отношения с тобой.

– Малыш…

– Вчера вечером ты заставил меня чувствовать себя отвратительно. Ты все еще любишь ее? Почему ты просто в этом не признаешься?

– Я же тебе сказал! Я ощущаю ответственность за нее.

Джини подумала: «О боже, та же старая ерунда».

– А как насчет меня? – спросила она. – Передо мной ты хоть какую-то ответственность ощущаешь?

– Ну, я…

– Забудь! Вчера вечером ты показал мне все, что мне нужно знать.

Они препирались целый час. Наконец Джини сказала:

– Ладно, хватит! Уходи сейчас же! Я больше не хочу тебя видеть. Никогда!

– Ты не веришь, что я люблю тебя?

– Ты манипулятор и лжец. А теперь, пожалуйста, уходи!

Он ушел, бубня о том, какая она неразумная. Она подумала: «Ты силен только рассуждать о разумности». Он с самого начала ее обманывал. Она спрашивала себя, как долго ей еще чувствовать себя дурой.

Да, годы. Но сколько именно лет?