Спустя некоторое время Джини Перхэм заподозрила, что у Кевина есть женщины на стороне – например, роскошная риелторша, – однако он убедил ее, что это не так.

– Ты, видимо, считаешь меня Суперменом, – прокомментировал он.

Ей пришлось признать, что он прав. Их отношения достигли той стадии, когда большинство ночей она проводила у него. Теперь, когда его доверие к ней вроде бы укрепилось, их сексуальная жизнь наладилась.

Иначе обстояли другие аспекты их романа. Она по-прежнему считала его скрытным, в особенности в том, что касалось семьи. Как это часто бывает с новой возлюбленной, ее интересовали его покойные предки: отец Гордона – глава споканского мусороперерабатывающего предприятия Харлан, отец Рут – галантерейщик Фред Энфилд, мать Рут, почитаемая членами семьи почти святой, – Эдна Тернли Энфилд.

О детстве Кевин рассказывал редко, но под любым предлогом старался вернуться в старый район на вершине Саут-Хилл и предаться ностальгии с Джеем Уильямсом или Кэти Коу и ее мужем. Когда Джини задавала личные вопросы, он вел себя отстраненно и часто жаловался, что она чересчур любопытна. Ее не покидало ощущение, что он что-то скрывает.

Однажды в начале лета он показал ей свежую рану на левой руке – дугообразный порез, прикрытый лоскутом кожи.

– Как ты поранился? – спросила она.

– Бежал и упал на гравий.

Она присмотрелась.

– Почему у тебя нет ссадины? – спросила она. – Рана круглая и глубокая. Такой от гравия не бывает.

Он не ответил. Его внезапное молчание больше не обижало ее. Она знала, что он не хотел грубить.

Когда он появился с еще одной раной – глубокой царапиной на шее, – она снова спросила, что случилось.

– Ворчунья, – сказал он, – тебе не следует лезть в чужие дела.

Она с радостью сменила тему. Он часто бегал трусцой в темноте и натыкался на злобных собак и низко свисающие ветки – она вспомнила его давнишнее объяснение. «Должно быть, он подвержен несчастным случаям, – подумала она. – Некоторые люди притягивают молнии».

Они часто говорили о совместном беге трусцой или игре в теннис, но ничего не получалось. Он любил бегать и почти жил в спортивном костюме, но на пробежке она видела его всего дважды – несколько кругов вокруг спортивного поля. Несколько раз у него дома она просыпалась после полуночи и обнаруживала, что он ушел бегать.

В конце лета он сказал ей:

– Ты ближе к совершенству, чем любая из женщин, с которой я когда-либо встречался.

– Чего не хватает? – ненавидя себя за кокетство, спросила она.

– Ничего. Ну, знаешь, что тебе пойдет? Стрижка.

В последнее время она и сама об этом подумывала. Еще со старших классов ее каштановые волосы волнами спадали до талии. Работа в сфере недвижимости требовала более консервативной прически, и ей приходилось закалывать волосы пятьюдесятью или шестьюдесятью шпильками, отчего у нее болела голова.

Она подстригла волосы до плеч. А на следующий день пошла в «Салон Шерри», к собственному парикмахеру Кевина, чтобы сделать профессиональную стрижку. Кевин был в восторге. Он заставил ее покружиться.

– Идеально! – восторженно воскликнул он. – Пойдем, мы должны показать Медведихе!

Они помчались к новому дому его родителей – многоуровневому дому в японском стиле, который его мать окрестила «Пять Пиний». Рут Коу хлопнула в ладоши и сказала:

– О, Джини, ты новая женщина!

Джини подумала, не исходило ли все это одобрение из того простого факта, что она стала больше похожа на Рут, но отвергла эту мысль как чересчур надуманную.

В последнее время она порой задавалась вопросом, как у Кевина сформировался вкус. Уж точно не по примеру матери. Стоя перед новым домом, Рут шокировала ее, сказав: «Знаешь, не составит большого труда превратить это в дом в колониальном стиле». Джини не могла себе представить, зачем это нужно. Стильный дом был окружен усыпанным камнями полем с соснами пондероза. Казалось, он в нетронутом виде перенесен из японской деревни – идеальное место для Гордона, когда через год или два он выйдет на пенсию. Как, скажите на милость, его можно превратить в дом в колониальном стиле? Добавив полы, портики, деревянные ставни? Но тогда он перестанет соответствовать антуражу. Если у Рут были такие идеи, зачем они его купили? Ведь не только для того, чтобы повысить анемичные показатели продаж Кевина.

Но, узнав дом получше, Джини, кажется, поняла истинную причину недовольства Рут. Вниз по склону располагалась группа недорогих домов. Их жильцов Рут, в точности как прежде честила соседей по кондоминиуму, пренебрежительно называла «белым отребьем». Джини сочла это еще одной безобидной идиосинкразией. Она почти привыкла наслаждаться обществом этой женщины – хотя бы ради развлечения.

Время от времени Рут даже проявляла сентиментальность. На ее шестидесятилетие в июне Джини вручила ей букет роз, украшенный несколькими фиолетовыми колокольчиками из собственного сада. На секунду ей показалось, что Рут вот-вот расплачется.

– О, Джини! – сказала она. – Такой букет подарили моей матери в день моего рождения. Да эти цветы значат для меня больше, чем бриллианты. Джини, как это предупредительно с твоей стороны!

Несмотря на боевой фасад, Рут Коу представала женщиной одинокой и опасливой. Она могла быть и привлекательной, но подруг у нее было мало, и, кроме Джини и семьи Коу, она редко принимала гостей. Когда заглядывали посторонние, она болтала с ними, пока они не уходили. Ее ближайшей подругой была милая старушка Рэй Шепард, которую она, словно укрепляя их дружбу, возила в желтом «Кадиллаке».

Вымысел о южном детстве вскоре был заброшен, хотя иногда, восторженно отзываясь об «Унесенных ветром», она включала шероховатость акцента. Об авторстве книги у нее были свои идеи.

– Знаю, что на обложке написано «Маргарет Митчелл», – твердила она, – но эту книгу написал Бог на небесах.

У нее была своя шкала ценностей, которую она при малейшем несогласии яростно отстаивала: женщины превосходят мужчин, белые – черных, южане – северян, консерваторы – либералов, а почти любой город в Америке – Спокан. Ее пламенные религиозные речи возникали из ниоткуда.

– Иисус Господь Бог на небесах! – начинала она посреди разговора о ценах на говядину или последних фасонах подолов и принималась рассуждать о том, как мир отчаянно нуждается в Боге и как миллионы людей заслуживают гореть в аду, особенно те, кто оскорбил Коу.

Когда Джини указала на то, что некоторые из ее собственных предков помогли собрать деньги на собор Святого Иоанна, Рут разразилась гневной тирадой о церкви за «отказ поженить Гордона и меня» и потребовала, чтобы собор Святого Иоанна никогда не упоминался в ее доме. Джини присоединилась к Кевину в смущенном молчании, пока Рут не улыбнулась через всю комнату бледной улыбкой, словно очнувшись после операции, и не начала говорить о новом ландшафтном дизайне.

Она сказала, что, по ее мнению, «Пять Пиний» можно значительно улучшить за сумму примерно от двадцати пяти до пятидесяти тысяч. Свет странно отразился от одного из ее бриллиантовых колец, и Джини задумалась, а не поддельные ли все эти несуразные драгоценные камни. Рут носила их на завтрак, обед и ужин. Если драгоценности настоящие, они, предположила Джини, должно быть, легли тяжким бременем на зарплату Гордона. Возможно, у семьи имелся сторонний доход. Кевин упомянул пшеничные поля в Палузе, но, как она поняла, их продали. И однажды он сказал, что Рут продала свои драгоценности, чтобы отправить Кэти в колледж. Где правда?

Иногда мать и сын вызывали у Джини ассоциации с фантазирующими детишками, упивающимися своими играми и обманами. Рут заставила ее поверить, что ее пышные вьющиеся волосы были естественными, но Кевин сказал, что его мать всегда носила парики, а ее натуральные волосы представляли собой жиденькую смесь соли с перцем. Джини заметила, что парики были глянцевого иссиня-черного цвета, слишком темные для шестидесятилетней женщины. Она решила, что Рут была одной из тех несчастных, которые родились без чувства стиля, – а это порочило ее не больше, чем отсутствие пальца на ноге.

Однажды она пришла на обед в винегрете стилей и оттенков, усугубленном ожерельем из крупного бронзового жемчуга, больше подходившего для вечера в споканском оперном театре. Она напоминала цыганку, одевавшуюся в темноте. Кевин ее наряд похвалил и подтолкнул Джини, чтобы она к нему присоединилась. Джини знала, что иногда он помогал матери выбирать наряды, но неужели и этот?

По мере того как троица сближалась, Джини начала замечать, что Рут всегда появлялась в одном из двух настроений: восторженно-игривом или откровенно желчном. Если она была в хорошем настроении, то начинала лепетать о своей жизни, своей «карьере», своем презрении к Спокану, своих поездках на Гавайи и в Лас-Вегас и желании туда вернуться, а прежде всего – о дочери. Пока Кевин терзался, его мать сравнивала двух своих отпрысков – красивую, жизнерадостную выпускницу колледжа Кэти и разочаровывающего Сына. Однажды она сказала:

– Что ж, по крайней мере один из моих детей проявил здравый смысл, и это точно не ты, верно, дорогой?

Кевин без всякого выражения уставился в свою тарелку.

Она часто давала ему непрошеные советы, словно он все еще был ребенком.

– Сынок, – сказала она, украдкой улыбнувшись Джини, – я рада, что ты наконец решил принять мой совет о женщинах.

– Какой, мама? – вежливо спросил он.

– Ты хочешь сказать, что не помнишь? Я всегда тебе говорила: не связывайся с женщинами из низов – женщинами, которые шляются по барам, женщинами, которые ездят на автобусах, с подобного рода белым отребьем.

Однажды в «Пяти Пиниях» в ее голосе зазвучали панические нотки, когда она напомнила Кевину, что будет зависеть от него в старости. Видимо, тема была давней.

– Не бойся, Медведиха, – сказал он. – У меня есть отличный план. Я…

– Иди и заработай кучу денег, – перебила Рут. – Ты – мой единственный страховой полис.

Джини подумала: «А как же Гордон? Разве он не страховой полис?»

Рут никогда не переставала говорить о смертном грехе жизни Кевина: его браке с Дженнифер. Сидя за обедом в тихом «Сан-Режи», она так страстно его ругала, что посетители положили вилки и смотрели.

– С-с-сосунок, – прошипела она.

Он с невозмутимым видом двигал вилкой еду по тарелке.

– Дурак! – очевидно, задетая его молчанием, продолжила она. – Ничтожество!

По дороге домой в «Кадиллаке» обличительная тирада продолжилась.

Время от времени Рут оставалась с Джини наедине и излагала свои претензии к испарившейся бывшей жене.

– Гордон и я с самого начала знали, кто она, – с безукоризненным споканским акцентом произнесла она. – Она погубила Сына. Именно тогда он начал меняться. До этого он был хороший парень! Красивый, добрый. Чистый. А посмотри на него сейчас.

Однажды вечером в семейной гостиной в «Пяти Пиниях» Рут казалась еще язвительнее обычного. Джини предположила, что она забыла принять таблетки для щитовидки – Кевин объяснил, что ей удалили большую часть щитовидной железы, и, когда она нарушала график приема таблеток, у нее полностью менялся характер. Она расхаживала взад-вперед по комнате, возмущаясь неадекватностью Кевина, его неспособностью заработать на жизнь, его постоянными одалживаниями.

– Кстати, а что ты сделал с теми тремя тысячами, которые мы тебе дали на прошлое Рождество? – выпятив нижнюю губу и обнажив зубы, спросила она.

Эту звериную гримасу Джини уже видела у матери и сына.

Кевин опустил голову. Гордон уставился в пол. Джини изучала гравюру на стене.

– И эта женщина! – продолжала Рут. – Эта ужасная тварь!

Уточнять, о ком речь, не требовалось.

– Послушай меня, сынок. Вы с Джеем Уильямсом тайком вернули ее, и вам все сошло с рук. Но не пытайся снова!

Ее темно-синие глаза сузились, а брови нахмурились.

– Если ты ее вернешь, клянусь Богом, я, я, я!..

– Ну, Рут, – сказал Гордон.

– Вам придется держать меня от нее на почтительном расстоянии, – сказала миссис Коу уже приглушенным голосом, словно подчеркивая, что это больше, чем просто вспышка гнева. – Потому что я не хочу быть обвиненной в убийстве.

Вскоре после этого, в жаркий полдень, Джини и Кевин вышли из его маленького дома, чтобы вместе осмотреть недвижимость.

– Подожди! – схватив ее за руку, сказал Кевин.

С ближайшей парковки выскочил и помчался к ним желтый «Кадиллак».

– Она, должно быть, ждала, – сказал Кевин. – Интересно, что на этот раз.

Машина затормозила, и Рут Коу вышла, размахивая руками. Говорила она так быстро, что Джини едва ее понимала. Кевин обнял мать за плечи, но она отвернулась.

– Я хочу эту одежду! – закричала она. – Я знаю, что она в доме. Эта сука оставила полную вешалку. А теперь впусти меня!

– Мама, – кротко спросил Кевин, – что ты сделаешь с одеждой Дженнифер?

– Неважно, что я с ней сделаю. Я не хочу, чтобы она висела в твоем доме, понимаешь?

– Ты ведь не будешь ее носить?

Рут ужаснулась.

– Едва ли! Думаешь, я надену хоть что-то, что когда-то касалось ее кожи?

– Ну и?..

– Я ее растопчу. Сожгу. Думаю, я имею на это право. После того, что она сотворила с твоей жизнью?

Кевин поговорил с ней две-три минуты, а потом повернулся к Джини.

– Исчезни ненадолго, – прошептал он. – Я должен пригласить ее на ланч. Если я этого не сделаю, она никогда не успокоится.

Вечером, через пару дней, пара влюбленных пошла в кинотеатр на фильм Питера Селлерса, как вдруг Кевин резко встал и отошел на четыре ряда назад. Джини обернулась и увидела Рут. Казалось, та была в ярости. Когда троица соединилась, Рут все еще кипела. Джини не покидало ощущение, что она повсюду следует за ними по пятам.