Первую годовщину нападения Лоис Хиггинс провела, размышляя, как дальше жить. Да, у нее была Бекки – милая Бекки, ей почти два года, любимый, прелестный ребенок, – но в остальном жизнь казалась пустой и лишенной смысла.

Усилием воли она позволяла мужу близость по вечерам – раз в месяц или около того. Если он дотрагивался до ее плеч – чувствительной области, за которую хватался нападавший, – у нее начинался спазм удушья, иногда переходивший в приступ астмы, так что она сомневалась, сможет ли сделать следующий вдох. Глаза Эла напоминали ей глаза того человека – в этом и была проблема.

Она думала, что это за жестокая насмешка судьбы. Неужели нельзя было хоть чем-то отличить одно лицо от другого? Она читала о психологических последствиях войны и была уверена, что у нее что-то похожее на посттравматическое состояние.

Стоило Элу взглянуть на ее плечи, как она хватала Бекки и прижимала к себе. Ничто другое не могло ее успокоить.

Близость не приносила ей радости. Проще было почитать книгу и съесть яблоко. Она говорила себе, что ни один человек с чувством собственного достоинства не должен жить в таком постоянном напряжении.

Она вспоминала свою первую попытку уйти из жизни – горсть таблеток, после которых она осталась жива. На этот раз, думала она, нужно все продумать иначе. Она отвезет Бекки к матери, поцелует их обеих на прощание, а потом вернется домой и сделает так, чтобы все наконец закончилось.