Я обожаю женщин… и они обожают меня. Мне повезло – женщины всегда были ко мне очень привязаны. Над этим даже шутили родные.

Джини Перхэм подняла глаза от стойки прачечной и увидела знакомое лицо. Прошло всего два или три дня с тех пор, как Кевин Коу объявил, что стирать теперь будет его бывшая жена, – и вот он снова здесь, с полной корзиной: грязная одежда, как обычно, аккуратно сложена. Она удивилась:

– Я думала, ты мне сказал…

– Проспорил, – смущенно усмехнувшись и показав ровные белые зубы, ответил он.

Джини была рада. Он сел и продолжил с того места, на котором остановился: говорил о Дженнифер, о том, как пытался ей помочь, и, конечно, между ними не было и никогда не будет ничего физического. Печально об этом говорить, но бедная женщина сильно пила. Когда он уходил, Джини коснулась его руки. Он казался таким измученным.

Она часто о нем думала. В этом человеке она видела какую-то фундаментальную порядочность, несмотря на все его странности – вроде аккуратно сложенного грязного белья и постоянной смены внешности. Когда он несколько дней не появлялся, она скучала. Потом, одним теплым апрельским вечером, к прачечной подъехала его машина, и она каким-то образом поняла, что он приехал пригласить ее на свидание. Эта мысль ее воодушевила.

Он подождал, пока она закончит с клиентом, и застенчиво пригласил ее на ужин. Она вспомнила, что у нее назначена встреча с подругой.

– Я не могу, – сказала она. – Мне… жаль. Я бы с удовольствием.

Он похлопал себя по груди:

– Ты разобьешь мне сердце. Я давно хотел это сделать.

– Послушай, – сказала она, уже злясь на себя за уступчивость, – может, я смогу перенести встречу.

Он забрал ее, когда прачечная закрылась в десять. По дороге в Саут-Хилл он гнал так, что она держалась за ручку двери.

– Пожалуйста, – сказала она спустя некоторое время, – можно немного медленнее?

Ей не хотелось показывать страх – она и сама ездила быстро, как большинство местных, – но это было уже опасно.

– О, конечно! – ответил он.

Через пару минут они снова мчались.

Они поужинали в кафе «Сан-Режи», уютном месте с хорошей кухней и теплой атмосферой. Джини не хотелось, чтобы он еще глубже влезал в долги, поэтому она заказала омлет. Он же, к ее удивлению, набрал целую кучу блюд, включая десерт – слишком много для человека, который утверждает, что сидит на строгой диете.

Он обезоруживающе откровенно рассказывал о себе, пока она рисовала на бумажной скатерти. Он признался, что давно к ней тянется. Пообещал, что однажды отвезет ее на шоу в Лас-Вегас, прокатит по ночному Беверли-Хиллз, побежит с ней по песку в Санта-Монике на закате.

– Ты пытаешься произвести на меня впечатление? – спросила она.

– Ну… да.

Ей понравилось, что он не стал выкручиваться.

– Не старайся. Ты уже произвел на меня впечатление. Ты сам, а не то, что ты можешь мне предложить.

За кофе он положил руку на ее. Это было правильно – точно и вовремя. Когда-то она боялась стать разлучницей, но сейчас не чувствовала вины. Его брак был мертв – он ясно дал это понять. Сначала она сомневалась, но его история казалась логичной. В то время, когда многие мужчины убегали от проблем, он, как ей казалось, шел им навстречу. Его порядочностью трудно было не восхищаться.

После кофе он сказал, что должен отвезти ее домой – не хотел злить Дженнифер слишком поздним возвращением. Может быть, когда-нибудь все изменится.

Он высадил Джини у дома ее больной матери, где она собиралась провести ночь. Идя по лужайке, она почувствовала легкое головокружение. После долгой череды рукосуев и приставал она наконец встретила джентльмена. То, что он красив, высок, атлетичен, казалось уже лишним. Он не был изящным – скорее неуклюжим, с чуть переваливающейся походкой, – но эта неловкость делала его даже привлекательнее. Впервые за много лет мужчина ее по-настоящему возбуждал.

Когда она вошла в дом, мать спала. «Слава Богу», – подумала Джини. В последнее время шизофрения обострилась: мать могла без причины выгнать ее, потом звать обратно, плакать, извиняться, терять нить мыслей. Она обнимала Джини, плакала, потом плакала Джини – до следующего всплеска агрессии.

Хуже всего было то, что Ширли Перхэм оглохла. Ее некогда красивое лицо распухло от лекарств, язык стал тяжелым, неповоротливым.

«Спи, мама, – подумала Джини. – Пусть тебе снятся прежние дни».

Когда-то мать была счастливее всего, помогая другим. Теперь эта самая заботливая женщина едва могла помочь себе. Джини не считала ее обузой – скорее попавшей в беду близкой подругой. Самой близкой. Она поцеловала ее в щеку и пошла домой, думая о Кевине.

Через неделю они снова встретились. Все повторилось: разговор, ужин, быстрая езда. Он сказал, что теперь будет занят – крупные сделки, проблемы с женой. Джини сказала, что подождет.

Через два дня, едва она пришла в прачечную, позвонила соседка матери. Что-то случилось. Может ли она срочно приехать?

Когда она подъехала, перед домом стояла патрульная машина с мигалками.

– Что произошло? – спросила она полицейского.

– Женщина в доме выстрелила себе в грудь.

Она попыталась войти, но он остановил ее.

– Я ее дочь, – настаивала она.

– Опечатано, пока не уедет коронер, – вежливо сказал он. Соседка крепко держала ее. Краем глаза она увидела, как через входную дверь вкатывают носилки.

Полицейский показал ей предсмертную записку: «Я верю в реинкарнацию. Я глухая и не хочу стареть со всеми этими проблемами, включая психические заболевания. Я ухожу. Пожалуйста, – я извиняюсь, – прости меня». Там же было нацарапано предложение для ее собственной матери, бабушки Джини: «Ты знаешь о договоренностях».

Это были последние слова ее самой близкой подруги.

После похорон Джини вернулась в дом матери и легла на ту самую кровать. Дом был пуст, и сначала ей стало страшно. Потом она закричала:

– Мама, я злюсь. Я очень злюсь на тебя. Зачем ты так поступила? Я бы тебе помогла! Я бы осталась с тобой! Мне все равно, что ты глухая – я была бы твоими ушами!

Слова перешли в рыдания.

Постепенно Джини смирилась с тем, что произошло. Она не пыталась это оправдать или объяснить – просто приняла как факт, с которым теперь нужно жить.

Она знала, что будет скучать по Ширли Перхэм – не постоянно, а всплесками, горько-сладкой тоской.

Кевин позвонил и предложил помощь. При встрече он сказал, что обеспокоен тем, что она не обратилась к нему. Он восхищался ее силой, ее выдержкой и сказал, что ценит независимых женщин, умеющих справляться с кризисами. Джини начала думать, что он ищет именно такую женщину.

* * *

В 22:15 в последний день апреля 1979 года молодая женщина бежала трусцой по тихим улицам Саут-Хилл. На пустом перекрестке мужчина попытался сбить ее с ног. Она вырвалась. Позже она описала нападавшего: белый мужчина, около двадцати пяти лет, рост около 188 см, около 80 кг, каштановые волосы средней длины, уложенные феном или завитые, армейская куртка хаки, светлая рубашка и джинсы. Он пытался засунуть ей руку и пальцы в горло.