В ветреный полдень пятницы, 28 мая, в старом заводском городе Эверетт, где «Боинг» в похожих на пещеры ангарах собирал 747-е, у здания окружного суда округа Снохомиш собралась самая большая за всю историю толпа представителей средств массовой информации – освещать судный день Рут Коу. Большинство журналистов, собравшихся у здания суда в испанском колониальном стиле с терракотовой крышей, окруженного красно-розовыми рододендронами, приехали через горы из Спокана. Другая часть прибыла из Сиэтла, расположенного в пятидесяти километрах к югу по автостраде. Несколько съемочных групп национальных телеканалов прилетели из Сан-Франциско и Лос-Анджелеса.
Миссис Коу выглядела измученной, но спокойной – словно смирившейся со своей участью. В бирюзовой нейлоновой блузке, кремовом костюме из искусственной замши и туфлях-сланцах она будто вжалась в свое место, как если бы здесь, в прибрежном Эверетте, гравитация была сильнее, чем дома. Ее плотно окружала команда адвокатов. Время от времени похожий на медведя Карл Макси наклонялся и сжимал ее руку.
Судья Бибб вошел в зал суда с опозданием на двадцать минут и зачитал свои выводы стоящей публике. Очки сползли у него на кончик носа, когда он просматривал материалы дела. Он отметил, что при обычных обстоятельствах одних фактов было бы достаточно, чтобы доказать вину миссис Коу, однако необходимо рассмотреть два довода защиты: провокацию и ограниченную вменяемость.
С вопросом провокации он расправился быстро, заметив, что обвиняемая ухватилась за предложение наемного убийцы «как голодная форель за муху». Контакт с миссис Коу действительно инициировал полицейский под прикрытием, – сказал он, – «однако по закону это не является провокацией». Детектив Ричард Дженнингс не побуждал ее к преступлению, которое в противном случае она бы не совершила.
– Записи говорят сами за себя, – добавил судья.
Затем он перешел к вопросу о том, была ли миссис Коу настолько дезориентирована, что не могла сформировать прямой умысел на убийство. Когда судья начал излагать свои доводы, Гордон Коу напряг мышцы щек и покачал головой из стороны в сторону, словно заранее не соглашаясь. Сидевшая рядом с ним в первом ряду Кэтлин Коу отреагировала точно так же. И отец, и дочь, казалось, едва сдерживали слезы.
Судья быстро подтвердил то, о чем многие догадывались: большинство свидетелей-экспертов защиты не произвели на него впечатления. Доктора Денни, Уайлдман и Кул были «относительно новичками в своих нынешних профессиях», отметил он.
– Их показаниям, на мой взгляд, недоставало внутренней последовательности, и, по-видимому, они не были в полной мере объективны. Это, однако, не ставит под сомнение их профессиональную компетентность.
Гораздо более убедительными он назвал показания докторов Вирена, Коллинза и Лоулесса. Они убедили его в том, что «нет никаких сомнений: с 1971 года обвиняемая страдала серьезным, частично инвалидизирующим психическим заболеванием». На это состояние, продолжил судья, наложился «сильный стресс, вызванный серией крайне эмоциональных травмирующих событий». Однако ни одно из этих обстоятельств не лишило ее способности сформировать прямой умысел. И, по его мнению, она не находилась в состоянии бреда.
– Это дело в чем-то напоминает греческую трагедию Еврипида или Софокла, – сказал судья, глядя поверх очков на переполненный зал. – Симбиотические семейные отношения, катастрофа – вызванная человеком или богами, – месть и последующее осуждение мстителя богами, судьбой или людьми; человеческие эмоции, описанные древнегреческими драматургами: гнев, ненависть, жажда мести – они существуют и сегодня… Я вынужден констатировать, что главным фактором поведения обвиняемой было не отсутствие вменяемости, независимо от возможного побуждения со стороны полиции.
Кэтлин Коу вновь покачала головой в унисон с отцом.
Судья прочистил горло и продолжил:
– Это, разумеется, не означает, что психическое состояние подсудимой и трагедии, которые она пережила, не должны или не будут учтены судом. В любой цивилизованной системе правосудия должно быть место для милосердия. И, по моему мнению, обстоятельства этого дела позволяют говорить о значительной мере такого милосердия, при отсутствии каких-либо доказательств того, что она в настоящее время представляет опасность для окружающих.
Он вновь замолчал. Рут Коу смотрела на него, не мигая. Гордон Коу провел пальцем по лбу, а глаза Кэтлин наполнились слезами.
– Я прихожу к выводу, – произнес судья нараспев, – что подсудимая виновна по всем предъявленным ей обвинениям.
В своих рекомендациях по вынесению приговора Мэри Кей Барбьери просила назначить от пяти до двадцати лет тюремного заключения – вместо возможного пожизненного срока, которого, как ожидали некоторые, она могла потребовать.
– Любой человек, подстрекающий к заказному убийству, – сказала она судье, – должен быть отправлен в тюрьму. Наше общество обязано ясно обозначить свою позицию по отношению к подобному поведению.
Карл Макси заявил, что при первой встрече с клиенткой увидел, что она «страдает психическими и эмоциональными нарушениями, из-за которых едва способна позаботиться о себе, не говоря уже об ответственности перед судом». Он говорил о ее боли и страданиях и обвинил прокуратуру в стремлении к возмездию.
– Мы просим суд проявить максимально возможное сочувствие – не в смысле игнорирования общественных стандартов, ведь судят здесь не общество в целом, – продолжил Макси, – а одну шестидесятиоднолетнюю женщину, страдающую маниакально-депрессивным расстройством, которая, как верно замечено, Ваша честь, не подпадает под критерии невменяемости, но, тем не менее, по человеческим меркам страдания, страдала безмерно.
Он завершил, процитировав Авраама Линкольна:
– И это тоже пройдет.
Когда он произнес эти слова, Рут Коу повернулась на стуле и ободряюще улыбнулась дочери. Кэтлин сквозь слезы улыбнулась в ответ.
Судья спросил, хочет ли миссис Коу что-нибудь сказать. Она встала, откашлялась и заговорила дрожащим голосом:
– Прежде всего я хотела бы поблагодарить вас, Ваша честь, за то, что вы лично рассмотрели это дело.
Она замолчала, сжимая в кулаке белый кружевной платок.
– Я ценю это и не могу позволить делу завершиться, не принеся публичных извинений – как Джорджу Шилдсу, судье Шилдсу, и его семье, так и Дональду Брокетту и его семье – за те страдания и вред, которые я причинила им своей болезнью. Спасибо.
Судья Бибб объявил короткий перерыв для окончательного обсуждения. Когда заседание возобновилось, Макси придвинул свой стул ближе к клиентке и положил ей руку на плечо.
– Миссис Коу, совершенное вами преступление практически во всех случаях влечет за собой тюремное заключение, – сказал судья.
Затем он перечислил смягчающие обстоятельства: «ваша эмоциональная уязвимость… наличие подлинного психического заболевания значительной продолжительности… шестьдесят один год без криминального и насильственного поведения… почти невероятная череда несчастий, выпавших на вашу долю…»
Приговор состоял из трех частей: двадцать лет лишения свободы условно, десять лет условно-досрочного освобождения и один год содержания в окружной тюрьме – по выбору самой подсудимой. Это было близко к минимально возможному наказанию.
Когда в 15:11 заседание было закрыто, Кэтлин Коу поспешила к матери. Фотографы и телеоператоры окружили осужденную, пока мать и дочь обнимались, выдавливая улыбки. Рут Коу держала голову высоко и выглядела спокойной.
Помощник защиты Гордон Бови бросил на стол красную гвоздику и повторил то, что уже говорил в день открытия процесса:
– Она символизирует наши чувства к нашей клиентке.
Белая гвоздика, пояснил он, символизирует чистоту, эта же – жертвенность.
Пока у миссис Коу снимали отпечатки пальцев в комнате присяжных, журналисты окружили адвокатов, ожидая последних комментариев. Помощница прокурора Ребекка Роу, казалось, была разочарована. Комментируя последнюю просьбу Макси о снисхождении, она сказала:
– Нельзя просто взять тяжкое преступление и, назвав подсудимую «бедной шестидесятиоднолетней женщиной», забыть о нем. Пока она одержима идеей невиновности своего сына, она представляет опасность для общества.
Хмурое выражение лица Карла Макси, сопровождавшее его почти весь процесс, сменилось теплой улыбкой. Он сказал другу:
– Я был бы безумен, если бы подал апелляцию на это решение, не так ли?
Репортер спросил, правда ли, что Фред Коу помогал готовить защиту матери, как утверждалось в его тюремном интервью.
– Как акула помогает пловцу, – пошутил Макси, уходя.
Дональд С. Брокетт – прокурор, который, будь на то воля Рут Коу, провел бы остаток жизни в подгузниках, – нарушил свое публичное молчание и обсудил приговор с Джоном Уэбстером из споканской «Кроникл». Он признал, что система правосудия в итоге сработала, но лишь после того, как было потрачено слишком много времени на игры и манипуляции.
– «Решение о виновности должно быть проще, чем оно есть, – сказал он. – Почти все, что представляется от имени обвиняемых, сводится к попытке выдать содеянное за нечто иное».
Брокетт напомнил и о снижении залога, позволившем Рут Коу шесть месяцев оставаться на свободе до суда. «Странно, что человек, пытавшийся заказать убийство ключевых фигур системы правосудия, не считается опасным для общества… Для кого вообще эта система? Она создавалась для потерпевших, а не для обвиняемых. Правосудие должно быть быстрее и жестче».
Мягкий приговор, по его словам, лишь подтверждает, что у судей слишком широкие дискреционные полномочия. Он отметил, что по новым рекомендациям, разрабатываемым комитетом с его участием, миссис Коу должна была бы отсидеть не менее пяти лет. «Судья Бибб сказал, что правосудие должно смягчаться милосердием. Но милосердие должно сочетаться со справедливостью… Цель приговора – наказать виновного и удержать других. Я не понимаю, как этот приговор может кого-то сдержать».
По решению судьи Бибба Рут Коу оставалась на свободе под залог в тридцать тысяч долларов, пока готовила апелляцию. Карл Макси предупредил ее, что в случае апелляции ей придется искать другого адвоката.
Супруги Коу искали тюрьму с наименее суровыми условиями содержания. Через полчаса после полуночи в четверг, 1 июля, Рут сдалась шерифу округа Панд-Орей, в восьмидесяти километрах к северу от Спокана, в тихих северных лесах Вашингтона. Там она оказалась единственной обитательницей женского отделения – шесть коек, стол, туалет и душ, а также доступ к библиотеке и тюремному ларьку. Ей разрешалось ежедневно выходить на прогулочный двор и делать два телефонных звонка; свидания – два раза в неделю. Поскольку в сельской тюрьме не было женской формы, ей позволили носить собственную одежду.
– Права она или нет, – сказал шериф, – я не хочу унижать ее достоинство.
Она едва успела съесть свой первый тюремный ужин перед телевизором, как разразился новый скандал: чиновники округа настаивали, что кто-то должен оплатить ее содержание. Когда счет достиг трехсот двадцати пяти долларов, миссис Коу тихо перевели обратно в тюрьму округа Спокан. Вскоре в конторе Карла Макси появилась неизвестная женщина – секретарша Присцилла Ахенбах описала ее как «красивую и заплаканную». Она принесла три стодолларовые купюры, двадцатку и пятерку, сказав, что деньги предназначены для оплаты счета в округе Панд-Орей. Макси сообщила журналистам, что незнакомка не знала миссис Коу, но чувствовала, «что, независимо от того, поступила Рут правильно или нет, она заслуживает, чтобы к ней относились как к человеку».
Гордон Коу отметил, что было приятно, что кто-то «проявил к нам такие добрые чувства». Его жена, казалось, быстро приспособилась к тюремной рутине. Через несколько месяцев судья Бибб разрешил ей посещать дневные занятия по дизайну интерьера и проводить вечера в центре подготовки к освобождению. Каждый день она обедала с мужем, а иногда ее видели в центре города. Когда до конца срока оставалось четыре месяца, судья позволил ей переехать в Сиэтл к мужу и продолжить отбывать наказание по другой программе. Официальные лица описывали ее как «образцовую заключенную».
Те же слова употребляли и в отношении ее сына в тюрьме Уолла-Уолла, где он числился под номером 279538 и оставался под охраной из-за общей тюремной антипатии к «насильникам».
В письме другу он писал: «Я выгляжу и чувствую себя лучше, чем когда-либо. Постоянно занимаюсь спортом. У них здесь потрясающий тренажерный зал – совершенно новый, с оборудованием стоимостью в два миллиона долларов. Я наконец могу делать то, на что у меня никогда не было времени! Три дня в неделю я в зале – бегаю, бросаю мячи в корзину, занимаюсь на тренажерах. Я, наверное, в лучшей форме с семнадцати лет, когда ушел из спорта. Мой пресс тверд, как камень, высеченный из алмаза… Во многих отношениях тюрьма – это путешествие. В ней нет ничего особенного».
Он писал, что получает множество писем. «Почти все они одобрительные, – с гордостью отмечал он, – и в основном от женщин». Он утверждал, что получил письмо от «вице-мисс – белокурой, очень привлекательной молодой женщины из Вашингтона, округ Колумбия… Она самым решительным образом выражала веру в мою невиновность».
Вскоре репортеры начали получать письма от других заключенных, повторявших его утверждения о фабрикации и подставах. Суть почти каждого письма сводилась к одному: заключенные якобы обладают особым знанием о вине и невиновности, провели собственное «беспристрастное расследование» и пришли к выводу, что их сокамерник невиновен.
«Коу, – написал один из соседей по камере, – не насильник!»
Тимоти Иган из «Сиэтл Пост-Интеллидженсер» во время тюремного интервью нашел осужденного насильника из Саут-Хилл дружелюбным и оптимистичным.
– Он крепко пожал мне руку, – позже рассказал Иган другу. – Это напоминало встречу с парнем из торговой палаты.
«Волосы у Коу почти доходили до плеч, рубашка была расстегнута на груди. В глаза бросалась выцветшая синева ткани, перекликавшаяся с институциональной синевой тюремных стен и пятном голубого неба за окном. Он принес с собой стопку записей. Перед началом интервью я отвел в сторону капитана охраны:
– Как у него дела? О чем мне его спрашивать?
Тот посмотрел на меня так, словно у меня чертовски крепкие нервы.
– Я имею в виду неофициально, между нами.
– О Кевине я вам ничего не скажу.
Я ожидал, что Коу сядет рядом, но он обошел стол и занял кресло капитана. Во время всего интервью он раскачивался взад-вперед, как настоящий руководитель».
Коу рассказал Игану, что его потрясло осуждение матери за участие в споканской «мыльной опере». Он назвал дело вопиющей провокацией и удивлялся, почему его не вызвали в суд:
«Я был бы для нее отличным свидетелем, – сказал он, сжимая руки. – Наши дела похожи – они неразделимы».
Его мать была бы довольна. Она всегда повторяла: «Он был моим ребенком. Он был моим мальчиком».
И он по-прежнему им оставался.