Возможно, он задержится ненадолго. Психопаты умеют выигрывать в этой игре и не собираются оставаться здесь надолго. Они возвращаются домой – и всем, с кем они свяжутся, приходится расплачиваться за испорченное детство преступника.

Пройдут десятилетия, прежде чем из памяти добропорядочных жителей Спокана изгладятся воспоминания об изнасилованиях в Саут-Хилл. Сиреневый город перенес общенациональное внимание так же стойко, как и саму волну преступлений.

«Посторонись, Пейтон-Плейс, – незадолго до повышения до главного редактора написал в “Споксмен-ревью” Крис Пек. – Твоя знойная репутация мифического американского городка убийств, изнасилований и подковерных интриг подорвана реальными событиями в Спокане».

Джон Лемон, бывший заместитель главного редактора «Кроникл», сказал:

– У Спокана и без того хватало проблем из-за слишком быстрого роста, и вдруг мы стали похожи на выгребную яму. Это было несправедливо, но именно так чувствовали себя многие.

Жена пастора Дарья Коррелл была не менее расстроена.

– В этом городе дела идут все хуже и хуже, – сказала она. – Именно так, по слову Господа, и будет в последние дни.

Многие сочли эту тему слишком болезненной для обсуждения. Один из читателей написал в «Кроникл»: «Господи, как долго вы будете изводить, терзать и преследовать нас этой историей… Ваша одержимость этой отвратительной темой превратила Спокан в общенациональную мишень для непристойных шуток и дешевой шумихи… Прекратите это. Дайте нам передышку. Нас тошнит от имени Коу и всего, что с ним связано».

Многие не забудут этого никогда.

* * *

Лоис Хиггинс, ее пятилетняя дочь Бекки и новый муж Билл после суда над Рут Коу собрали вещи и переехали в другой штат.

«Сейчас мне намного лучше, – рассказала она в своем аккуратном новом доме. – Я всегда была чистоплотной, но с той ночи принимала ванну дважды в день. Просыпаюсь с ощущением, будто мое тело покрыто грязью. Я все еще вижу его лицо, мне снятся кошмары. Иногда мне кажется, что я совершенно никчемная. Он уничтожил мое душевное спокойствие, мою сексуальную жизнь, уверенность в себе, самоуважение, гордость, доверие к людям, мой сон.

Во многом мне стало легче – благодаря Биллу и всей этой терапии. Долгое время я не позволяла ему прикасаться к моим плечам и предплечьям, но теперь это меня больше не тревожит. Я доверяю Биллу – и никогда не думала, что смогу доверять другому мужчине.

Иногда на несколько минут меня охватывает страх, и он всегда выходит из спальни, идет в гостиную и ждет. Когда это проходит, я кричу:

– Я в порядке. Ты меня обнимешь?

Случается это нечасто. У нас родилась еще одна дочь – Мэри Энн. Она весила 2600 граммов, как и Бекки. Сейчас я вешу 68 килограммов. Еще немного – и вернусь к весу, который был до изнасилования. На это ушло четыре года».

* * *

Шелли Монахан получила повышение до ведущей прогноза погоды на телевидении и считала себя излечившейся, но после изнасилования по-прежнему носила на связке ключей баллончик со слезоточивым газом и настаивала, чтобы ночью ее провожали до машины. Возвращаясь в свой маленький дом в Саут-Хилл – тихий, утопающий в растениях и кошках, – она всегда бежала от машины к двери.

«Для меня ночь пахнет не так, как день, – объяснила она. – Ночь пахнет изнасилованием. Долгое время я заново все это переживала. Просыпалась с криком: «Нет, нет, нет! Не дай ему этого сделать!» Потом часами плакала.

Но теперь мне снится, что я от него ухожу, бегу по Пятьдесят седьмой к дому, стучусь в дверь – совершенно голая – и мне помогают. Самое приятное – что меня не бьют».

* * *

Бывшая сотрудница салона, называвшая себя Мисти, справилась с наркотической зависимостью и начала более спокойную жизнь с мужем Бобом. Понадобилось несколько лет, чтобы она перестала винить себя.

«Люди могут подумать, что раз я работала в массажном салоне, значит, сама виновата, – сказала она. – Но я не была какой-то распущенной. Есть женщины, которые выглядят распущенными независимо от того, чем занимаются, но я никогда не напрашивалась и вела себя достойно. И я этого не заслужила».

* * *

После второго изнасилования тем же мужчиной Линн Баркли на время отдалилась от общества.

«Я даже порвала с лучшими подругами и семьей, чтобы побыть одной и все обдумать. Жила одна, замкнулась в себе. Ночью не выходила – слишком боялась.

Постепенно мои добрые чувства к нему исчезли, особенно после того, как я увидела, как он лжет на суде. Раньше мне казалось, что ему просто нужен кто-то, с кем можно поговорить. Это было наивно. Ему нужно гораздо больше – и он там, где ему и место.

Я никогда не пойму, почему поцеловала его. Некоторые вещи в жизни действительно трудно объяснить. Может быть, я просто радовалась, что осталась жива.

Я стала яснее понимать, что он сделал, – смотреть на это более объективно. Мужчины сильно упали в моих глазах. Теперь мне трудно им доверять».

* * *

Мэри Олдхэм в течение шести месяцев после изнасилования мучилась неуверенностью в себе.

«В этом и проблема. Жертвы изнасилования подсознательно пытаются взять вину на себя. Я все время спрашивала себя: “Что я сделала не так?” Однажды вечером муж сказал:

– Знаешь, дорогая, ты не единственная, кто от этого пострадал. Я должен был быть рядом, чтобы тебя защитить. Я тоже чувствую себя виноватым.

Он выглядел очень грустным.

– Детка, это не твоя вина. Ты ничего не мог сделать.

Я заплакала, разрыдалась.

– Мэри, это первая эмоция, которую ты проявила с тех пор, как все произошло.

– Ну, сейчас я просто ненавижу этого человека!»

В тот вечер ее сомнения в себе начали рассеиваться.

* * *

Марго Терри открыто говорила о пережитом изнасиловании и писала об этом в национальном журнале, но никакой катарсис не мог стереть память о том часе на каменистом склоне под Хай-драйв.

«Мне придется жить с этим вечно, – говорила она. – Неуверенность, страх, нервозность. Это никуда не уходит. В глубине сознания живет большой черный страх. Когда я иду по темной улице или выхожу из автобуса, у меня начинает колотиться сердце.

А ведь я одна гуляла по Стамбулу, одна сходила с самолетов в международных аэропортах – я всегда была человеком свободного духа, доверяла людям, ничего не боялась. Это так несправедливо.

Я не понимаю женщин, которые не заявляют об изнасиловании, не делают все возможное, чтобы привлечь насильников к ответственности.

Моего мужа поначалу это смущало, но он справился. Он увидел, что наши друзья гордятся тем, как я говорю об этом и помогаю полиции.

Мне помогла styrka – сила. И я каждый день повторяю аффирмации: “Я себе безоговорочно нравлюсь. Я Марго Терри, и я горжусь своей индивидуальностью и уникальностью”.

Одна из них висит у меня на холодильнике: “Успех – это когда встаешь на ноги на один раз больше, чем падаешь”».

* * *

Джей Уильямс по-прежнему чувствовал преданность к своему старому другу, но вместе с тем – облегчение: по крайней мере, боль не стала сильнее.

«Это до сих пор все равно давит на меня. Я думаю о Фреде, скучаю по тому, что у нас было – по тем простым вещам, которые мы делали вместе. Погонять мяч и все такое. Мы всегда были слишком заняты зарабатыванием денег. Я думал: вот нам будет по пятьдесят, мы разбогатеем – и наконец появится время пожить. Теперь этого не будет. И это гложет.

Я все еще расстроен тем, что он сделал, а потом просто ушел. Думаю, мы больше не друзья. Он писал, но в последнее время – ни строчки. А ведь я ценил нашу дружбу. Он был обаятельный, эксцентричный, но никогда не скучный. Мы могли бы снова стать друзьями, если бы он признал свою вину. Но Фред на это не пойдет. Он скорее проведет всю жизнь в тюрьме, чем допустит мысль, что с ним что-то не так. Дружба умирает, когда между людьми встает такая ложь.

Похоже, в тюрьме у него изменилось даже чувство юмора. В письмах он пытается шутить – и это звучит просто глупо. Раньше его юмор был тонким, почти изысканным; теперь – какие-то грубые, демонстративные шутки. Он все время как будто примеряет на себя новую роль – я помню таких ролей три или четыре. В этом и была часть его проблемы.

Недавно я видел его по телевизору – и поразился. У него совершенно новая манера говорить: не женоподобная, но на грани, с растянутым ртом, с этими постоянно обнаженными нижними зубами. Он будто играет кого-то. И ведет себя не так, как раньше. Даже мои друзья это заметили. Похоже, в Уолла-Уолла он живет жизнью Уолтера Митти[11]: напыщенные заявления, публичные ссоры с адвокатами, требования лишить их лицензии. Это уже не тот Коу, которого я знал. Раньше он говорил, что хочет стать увереннее, но сам терпел насмешки и молчал. Теперь он всех поучает и отчитывает.

Через несколько месяцев после осуждения миссис Коу я в ресторане столкнулся с Кэти Коу. Она приехала из Сиэтла – помочь отцу с переездом. Сначала она выглядела такой разъяренной, что я решил: сейчас разорвет меня в клочья – вена на шее пульсирует, глаза сверкают, голова дергается. Но она мне всегда нравилась, и я старался это показать.

Мы немного поговорили о пустяках, а потом я сказал:

– Кэти, мне кажется, ты и твоя семья могли неправильно понять, что я сделал – и чего не сделал – в деле Фреда. Скажи честно: тебе никогда не приходило в голову… что он может быть виновен?

Она задумалась:

– Я рассматривала такую возможность. Но доказательства обратного для нас совершенно очевидны. Если бы ты только знал хотя бы часть того, что знаем мы.

– Мне, пожалуй, придется признать: я считаю его виновным.

Я попытался объяснить это через аналогию:

– Ты веришь, что Ричард Спек виновен в убийстве тех медсестер в Чикаго?[12]

Она помедлила:

– Думаю, да.

– А что бы ты подумала о его друзьях, если бы они считали его виновным – и лгали ради него под присягой?

– О, Джей, моя семья никогда не ожидала от тебя такого!

– Фред ожидал. И твоя мать тоже.

Кэти ответила:

– Когда мама говорила с тобой по телефону, она была не в себе. У нее были проблемы со щитовидной железой, гормональные сбои. Она переживала ад. Ты разговаривал не с моей матерью, Джей. Надеюсь, ты это понимаешь.

– Я ее не узнаю. Честно говоря, Кэти, твоя мать меня пугает.

В конце она сказала:

– Не жди, что Фред останется в тюрьме. Это была бы величайшая пародия на правосудие. Мой брат выйдет на свободу».

Уильямс на мгновение замолчал, словно возвращаясь в прошлое.

«Забавно… Когда Фред жил в Калифорнии, он говорил, что он из Спокана – и никто не знал, где это. Тогда он стал говорить, что он из Сиэтла, но и это не помогло. Зато оказалось, что все знают Уолла-Уолла – наверное, из старых анекдотов. В итоге он начал говорить, что он оттуда. Теперь он оттуда».

* * *

На тихоокеанской стороне Каскадных гор другой школьный приятель Фреда Коу еще долго не мог оправиться от этой истории после того, как Рут Коу отправилась в тюрьму. Джон Найберг, обычно готовый шутить обо всем на свете, признался:

– Меня тревожит даже сам разговор о них. Так люди и получают пулю в лоб. Фред не будет сидеть в тюрьме вечно. И его мать тоже.

В телефонном разговоре Найберг и Уильямс сошлись в одном: им обоим повезло.

– Я побывал в разных местах, творил такое, о чем лучше не вспоминать, многое попробовал и прочувствовал, – сказал Найберг. – Но, слава богу, в конце концов отполз. И не закончил, как Фред.

Он не забывал, как Коу отреагировал на его брак и появление детей:

– Мои приоритеты его будто озадачили. Наблюдать за тем, как он живет, – все равно что смотреть на худшую версию себя. Во Фреде я видел свои уродства, с которыми сам пытался бороться, – а он, казалось, не мог или не хотел.

По его словам, еще в школе Джон понимал: их поведение по отношению к женщинам было просто этапом.

– А для него это, похоже, и было самой жизнью. Прошло десять лет – он все так же говорил и делал то же самое. Он пытался подражать Фрэнку Синатре, Дину Мартину, Говарду Хьюзу – людям с властью и деньгами, которым позволено оставаться незрелыми, эгоистичными, сексуально развязными. Только они чего-то добились, а он – нет. Фред хотел всего и сразу. Он не умел ждать.

Закинув ноги на стол, заваленный бухгалтерскими книгами и кассетами с прослушиваний, Найберг добавил:

– Думаю, он начал насиловать, когда увидел, насколько нереальна его жизнь – пустая и фальшивая. Все в нем держалось на желании власти над другими. Похоже, его самые глубокие детские страхи можно было заглушить только тотальным доминированием. Но даже самого себя он так и не научился держать в руках.

* * *

Джини Перхэм, сидя на переднем сиденье машины подруги у прачечной «Манито Хайлэндер», все время оглядывалась.

– Это рефлекс. Куда бы я ни пошла, я ищу на парковке серый «Сайтейшн» или желтый «Кадиллак». Жить в таком страхе – это как пожизненный срок.

Она откинула локон с глаз:

– Я все время думаю, что они выйдут и придут за мной.

Сфера недвижимости для нее закрылась – вместе с прежней жизнью: синее «Монте-Карло», дорогие костюмы, ощущение устойчивости. Теперь – случайные работы с оплатой чуть выше минимальной. Она пыталась скрыться, но страх двигался вместе с ней.

В «безопасной» квартире в Норт-Сайде, адрес которой знали лишь самые близкие, через несколько недель появились два белых конверта с напечатанным адресом – в каждом по двадцать долларов. Джини не сомневалась, от кого они:

– Это Кевин, я знаю, это он. Он должен мне деньги, может быть, это Рут пытается что-то сказать о том, как я предала ее сына. Я не знаю, почему, но знаю, что это они.

Она снова съехала к подруге – не оставив адреса.

Страх касался не только Коу: ей было неловко встречаться и с жертвами, и с теми, кто слышал ее показания.

– Все эти постельные подробности… Мои друзья говорят, что это забудется. Когда?

Часть ее по-прежнему верила, что он ее любил. Другая – нет.

– Я думаю, он видел во мне человека, которым можно манипулировать, которого можно использовать для своих целей. Я помогала ему выглядеть респектабельно. Он пользовался моими деньгами. Моей репутацией – она помогала ему завоевывать доверие и авторитет. Он использовал меня, чтобы успокоить свою мать, чтобы ей было легче думать, что он не связался снова с «белым отребьем». Потом она и меня стала так называть, но в отношении Дженнифер это было всегда. Думаю, потому что мы обе ездили на автобусах. Я все еще думаю о Кевине. Но я не оплакиваю какого-то утраченного счастья и не вою на луну. Все, что я чувствую, – это обида и боль.

Мимо прачечной, где они познакомились, она теперь предпочитает не ездить, делая большой крюк.

– Я два года пыталась его понять – и все равно как в тумане. Сейчас читаю его интервью, где он считает, что Дон Брокетт и еще двадцать семь человек сговорились отправить его в тюрьму, что все лгут – и только он говорит правду. Он знает, что совершал кражи, изнасилования, другие преступления. Но в своем больном уме не считает себя виновным. На него, как он думает, не распространяются те же законы, что на всех остальных.

Она поняла: в его представлении семье Коу позволено то, что запрещено другим – просто потому, что они Коу.

– Вот почему его слова звучат так искренне: он действительно считает, что он другой породы и ему не место в тюрьме. И он, и Рут – оба постоянно твердили, что эти изнасилования «не такое уж большое дело». А все еще плачу, когда думаю о женщинах, которым он причинил боль, которые, глотая кровь, пытались кричать, когда у них в горле была его перчатка. О жизнях, которые он искорежил и разрушил. Мою он, видит Бог, изменил. Я хочу замуж, остепениться, – но мне уже тридцать, и из-за него я боюсь встречаться с мужчинами. У меня нет желания к близости. Иногда что-то возникает – но это просто от одиночества.

Долгое время после его ареста Джини ни с кем не встречалась.

– Я не хотела снова стать жертвой. Я не ненавижу мужчин – нельзя ненавидеть целый пол, – но я стала осторожной. До того, как это случилось, у меня было чувство юмора.

Она долго собирала себя заново, но постепенно начала возвращаться к жизни.

– Я раньше любила смешить людей, давать им надежду на завтра. Я это потеряла. Долгое время у меня не было сил – я была усталой, истощенной. Но, слава богу, что-то возвращается: я снова начинаю открываться, больше доверять людям. Эти отношения многому меня научили. Я поняла свои пределы, увидела, насколько могу быть сильной. Я его все еще любила – но не позволила сердцу взять верх. Я сделала то, что должна была: дала показания и пережила последствия. Я горжусь тем, что не позволила Коу выгнать меня из моего города.

Она вспомнила, как увидела Кевина в том самом интервью KREM-TV – том, которое заставило Джея Уильямса задуматься, не изменился ли его старый друг в тюрьме.

– Казалось, он упивался собой… но, думаю, это был просто очередной спектакль. Длинные волосы – не мыты день или два, небритость. Выглядел он опухшим, как будто переедал. Все тот же цикл. Говорил своим дикторским голосом, и некоторые вещи могли бы быть смешными, если бы не были такими трагичными. В какой-то момент он сказал: «Слава – забавная штука», – как будто наконец добрался до вершины.

Джини подумала: кажется, Кевин не понимал разницы между славой и известностью.

– В конце, выходя, он сделал маленькое танцевальное па. Напомнил мне его мать – ее кружения. Вытянул руки, принял позу вроде: «Сделайте последний снимок, мы выходим на площадку». Думаю, он считал, что он Кларк Гейбл, Роберт Редфорд, Уоррен Битти – все те актеры, которыми он восхищался, но сути которых никогда не понимал. Одно меня утешило. Он сказал, что никогда не вернется в Спокан. Боже, пусть это будет правдой.

* * *

– У меня все еще есть к нему глубокие чувства, – запинаясь, сказала Дженнифер Коу. – Мне кажется, что я стала причиной всего этого. Если бы я не отказала ему, если бы осталась… Я сижу и думаю – почему я так с ним обращалась? Я должна была ему помочь. Он написал письмо моим родителям из тюрьмы, просил нас не говорить о нем, говорил, что они всегда будут частью его семьи, что любит меня, что всегда будет любить… Он…

Она замолчала. По ее бледному, точеному лицу потекли слезы. Ей было сорок два, и она по-прежнему выглядела как модель, но в ней чувствовалась апатия. Через несколько месяцев после ареста Фреда она вернулась в Спокан и жила почти затворницей в доме родителей: день за днем читала, раскладывала пасьянс, дремала, смотрела телевизор, занималась хозяйством. Ее «светская жизнь» сводилась к долгим прогулкам и визитам к сестре Соне два раза в неделю. В дом престарелых и обратно ее возили родители.

О Рут Коу она говорила с раздражением:

– Я читала о ней в газетах. Писали, что ее психическое заболевание началось давно. Я знаю лучше: оно началось в тот день, когда Фред сказал, что собирается на мне жениться – когда она решила, что потеряла его. Все ее проблемы – оттого, что она не могла отпустить сына. Чтобы это понять, не нужно быть психиатром. Иногда говорят, что мы с Рут похожи: обе из модельного бизнеса, обе красивы, обе разведены. Но на этом сходство заканчивается. Я совершала глупости, но никогда не пыталась намеренно причинить кому-то боль. Я не манипулировала людьми – чаще манипулировали мной. Выходя за Фреда, я не понимала, что «получаю» и его мать тоже.

О себе она говорила жестче:

– Люди спрашивают, скучаю ли я по мужчинам. Я даже не могу выйти – все время думаю, с каким следующим сумасшедшим столкнусь. Мое доверие почти на нуле. И что я вообще могу предложить? Я выжата… старая женщина. Фред отнял у меня личность, и я до сих пор не могу ее вернуть. Я даже думала умереть или уйти в монастырь. Но, наверное, Бог привел меня на землю не просто так.

Утешением была Соня. Однажды вечером Дженнифер сказала ей: «Не знаю, как Бог сможет простить меня за некоторые поступки». Соня ответила: «Бог для того и существует».

Дженнифер долго обдумывала эти слова. Потом вступила в христианское сообщество и начала снова встречаться с людьми. Летом 1983 года, после того как с нее сняли все обвинения, она решилась на то, что прежде казалось невозможным: после двадцати восьми месяцев добровольного домашнего затворничества села на автобус и поехала в центр города искать работу.

– Я чувствовала себя Колумбом, плывущим к краю земли.