Вплоть до дня своих показаний Джини Перхэм не могла решить, чего она хочет для Кевина Коу, и от этих мыслей у нее болела голова. Конечно, она надеялась, что его изолируют – там, где он больше не сможет причинить вреда женщинам. Но вместе с этим она тосковала по тому мужчине, за которого когда-то его принимала, и месяцами пыталась найти способ поверить в его невиновность.

Из агентства «Роджер Крэйн энд Ассошиэйтс» она ушла – после слежки Кевина работать стало невозможно. Теперь она тихо продавала мобильные дома, зарабатывая около тысячи долларов в месяц – больше, чем на мертвом рынке недвижимости. Новым работодателям она сразу рассказала о своем участии в деле, и те ответили, что ее личная жизнь их не касается, пока идут продажи. Появилась осторожная надежда на будущее.

Она несколько раз меняла адрес, чтобы не дать себя найти, и жила у кузины Джейн в Спокан-Вэлли. Каждый вечер, возвращаясь домой, объезжала квартал – проверяла, не следят ли за ней. Жизнь была тревожной, но все же лучше, чем встречи с Коу.

Вечером 22 июля ей позвонил Дональд Брокетт: показания потерпевших шли быстрее, и она нужна утром. Это ощущалось как прикосновение к оголенному проводу. Она знала, что придется рассказывать в переполненном зале подробности своей интимной жизни, но не ожидала, что ее вызовут за ночь.

– Во сколько?

– В девять. Сначала пойдут свидетели по Апрайвер-драйв, потом вы.

Она вспомнила их прежний разговор: Брокетт предупреждал, что защита будет копаться в ее прошлом. Она тогда ответила, что скрывать нечего, но они все равно попытаются представить ее грязной, невротичной, распущенной – как уже делали с Дженнифер. Возможно, вспомнят и самоубийство ее матери.

– Защита говорит, что вы встречаетесь с чернокожим парнем, – сказал он тогда. – Мне все равно, Джини, но это правда?

– Я даже не знаю ни одного.

– Будьте начеку. Они могут сыграть на этом перед присяжными.

– Значит, у них отчаяние.

– Это большое дело. Ничему не удивляйтесь.

Утром она ехала в «Битле» кузины, сжимая в руке детектив Агаты Кристи, – попытка отвлечься. Их провели через служебные коридоры. Повсюду стояли люди – ждали ее показаний.

«Слава богу, – подумала она, – они пока не знают, кто я».

Помощник шерифа остановил их:

– Подождите. Коу у двери.

Ее накрыла паника. Ей казалось, что Коу – повсюду, всегда наблюдает. Не столько из-за Гордона, сколько из-за Рут: в ее темно-синих глазах и птичьем наклоне головы было что-то неправильное. Ей объяснили, что Коу и его родители не в зале – свидетелей выводят до их выступления. Они ждали снаружи.

Джини отвели в комнату ожидания. В здании было душно, кондиционер не работал. Кто-то сказал:

– Коу наблюдали за вами через стеклянную дверь.

Она снова вздрогнула. Коу были везде – даже во сне.

Наконец пришли братья с женами, заглянули Шмик и сержант Джонсон. Она повторяла себе: «Не притворяйся. Просто скажи правду. И не злись».

Пять часов спустя Шмик заглянула:

– Джини?

Она поднялась и на ватных ногах пошла в зал.

Перед самым входом пристав тихо напомнила:

– Сейчас вас приведут к присяге.

Она машинально подняла руку – не к судье.

– Нет, нет. К судье.

Она посмотрела на Шилдса: «Боже, неужели он должен быть таким мрачным?» – подумала она, повторяя слова присяги.

Сев, она старалась ни на кого не смотреть. Она знала, что увидит: заполненный зал, любопытные лица – и прямо перед ней Коу, с золотой ручкой, уверенный, будто хозяин положения. Она уцепилась взглядом за Брокетта.

– Назовите, пожалуйста, свое имя.

И вдруг услышала, как спокойно отвечает: Вирджиния Кей Перхэм.

Дальше она говорила уже почти автоматически – о романе с человеком, называвшим себя Коко, от первой встречи в прачечной до совместной жизни на Саут-Хилл. О его привычках, пробежках, теле, голосе.

– Он гордился своим «радиоголосом». Мог говорить нормально – а потом вдруг понижал голос, и он становился очень глубоким. Он считал, что диета тоже помогает его улучшить.

Она рассказала о «затоплении», меняющем его внешний вид, о высыпаниях, о прическах – аккуратных, растрепанных, длинных, коротких. Однажды, сказала она, он прямо объяснил, что «не хочет, чтобы его узнавали».

Она пересказала его жалобы на женщин – «споканские ханжи», – опознала прихватки и красную куртку, вспомнила, как удивилась, увидев их выстиранными. Описала перчатки:

– Сначала там были небольшие разрывы… потом они стали сильно поцарапаны, продырявлены, разорваны. Пальцы свисали.

Она вспомнила его номера:

– Ему нравилось, что машина выглядит как из другого штата.

Брокетт спросил:

– Говорил ли он что-нибудь о женском белье?

Джиглер вскочил с возражением, но судья его прервал:

– Возражение отклонено.

Джини ответила:

– Он однажды стирал мое белье и был недоволен его состоянием… сказал, что у его матери – примерно такое же.

– Вы его об этом спрашивали?

– Он смутился… сказал, что часто стирал у них дома и видел это.

Она рассказала о дилдо – как он однажды вошел с ним в ванную, как держал его в спальне, потом в гостиной.

Когда Брокетт заговорил об их сексуальной жизни, Джиглер снова возразил, и Джини была благодарна за эту передышку. До сих пор она держала себя в руках, но у нее пересыхало горло, и становилось трудно дышать. Перед судом прокурор предупредил ее, что собирается спросить обо всем, что они делали в спальне. Обо всем. Это имело отношение к изнасилованиям.

Она начала потеть. В зале суда было душно, адвокаты и присяжные, казалось, страдали одинаково. Впервые она посмотрела на публику и увидела людей в рубашках с короткими рукавами, обмахивающихся бумагами. На мгновение ей даже пришло в голову, не продает ли кто-то программки. А потом – что они все подумают о ней в этом городе? Родственники, друзья, отец? Ей вдруг захотелось немедленно уехать – вернуться в Испанию.

– Сексуальная жизнь дома, – прогрохотал Джиглер, – я не думаю, что имеет какое-либо отношение к этому делу.

Зрители молчали. Джини сплела пальцы, чтобы скрыть дрожь в руках. На мгновение она понадеялась, что возражение будет принято и она сможет уйти с достоинством.

После долгой паузы судья сказал:

– При условии соблюдения связи с делом и уместности, мистер Брокетт, вы можете продолжать.

Прокурор поспешил задать вопрос.

– Не могли бы вы описать членам жюри, что мистер Коу делал перед тем, как вступить с вами в половую связь?

Ответ не складывался. Она заламывала руки, кусала губы, смотрела в пол – и когда наконец заговорила, голос был сбивчивым, чуть громче шепота:

– Больше всего он… э-э… занимался со мной оральным сексом, а потом – стоя на коленях передо мной, пока я, лежа на спине, ласкала себя… особенно за несколько месяцев до ареста… он, говоря, что для смазки… э-э… облизывал пальцы, – она втянула воздух и продолжила, – и вставлял руку, которую облизал, мне между ног… а потом происходил половой акт. И когда это происходило, он держался от меня подальше – положив вот так руки на кровать.

Вот и все. С первым вопросом было покончено.

Брокетт спросил:

– Он называл какие-либо части вашего тела немедицинскими терминами?

– Ну, он иногда говорил «задница».

– Употреблял ли он какую-то конкретную терминологию, говоря о вашей вагинальной области?

– Да. Приличное – «мохнатка».

О, как ей хотелось, чтобы он остановился.

– Он употреблял еще какие-то слова?

Она несколько раз пыталась произнести слово и, наконец, спросила, можно ли сказать его по буквам. Брокетт разрешил, и нецензурное слово она произнесла по буквам.

В зале суда стало так тихо, что она слышала собственное дыхание. Она отвела взгляд. Присяжные, казалось, смотрели сурово, скрестив руки – осуждая и ее, и неработающий кондиционер. И вдруг ее взгляд зацепился за одно лицо – сочувствующее, чернокожее.

«Спасибо, мэм», – подумала она.

Прокурор переключился на опознание одежды Коу и фотографии, где тот был в сером спортивном костюме, после чего объявил, что закончил.

Судья сказал:

– Мистер Джиглер, вы дали мне понять, что, по вашему мнению, перекрестный допрос будет весьма обширным, не так ли?

– Совершенно верно, Ваша честь, – ответил мускулистый адвокат.

Судья Шилдс извинился перед присяжными за плохую вентиляцию и объявил перерыв до следующего утра.

Джоан Шмик и помощник прокурора Патрисия Томпсон провели Джини с кузиной мимо Кевина в комнату ожидания. Лейтенант Макгуган вывел их по внутренней лестнице, а полицейские в форме сопроводили к «Фольксвагену».

На обратном пути, на мосту Монро-стрит, Джини вдруг закричала:

– Джейн! Смотри!

По соседней полосе ехал «Сайтейшн». За рулем был Кевин, рядом – его мать. Гордона не было видно.

Джини пригнулась.

– Они меня видели?

– Нет.

– Что они делают?

– Рут размахивает руками. Кажется, она кричит. Он пытается ее успокоить.

«Полагаю, они никогда не изменятся», – подумала Джини и не поднималась, пока серая машина не ушла вперед.

На следующее утро в суде она узнала от друзей, что, когда она вошла в зал, Коу пролил свою чашку воды. Ей сказали, что до этого он держался сдержанно, почти безразлично, но ее появление явно выбило его из колеи.

Это было слабым утешением. Это не была игра в смущение и замешательство. Если бы это было так, она бы уже проиграла.

* * *

Перекрестный допрос Джиглера начался довольно мягко.

– Доброе утро! – сказал он, когда она устроилась на свидетельской скамье.

Он казался дружелюбным – почти двойником ее бывшего героя Джеральда Форда: крупные щеки, темные волосы, подстриженные в консервативном стиле, теплые карие глаза. Голос – звучный, естественный, на ее слух, гораздо приятнее, чем у Кевина. Она знала, что он – одна из ключевых фигур в адвокатуре штата и с самого начала утверждал, что его подзащитного подставили.

– Доброе утро, – бодро ответила она.

Она пыталась угадать, с чего он начнет – с магазинной кражи? Еще один публичный позор. Если так, она, вернувшись домой, сразу соберет вещи.

Но первые вопросы возвращали к началу их романа: одежда Коко, его диета, прическа, отсутствие усов, его замечания о подругах и бывшей жене.

Кондиционер вроде работал, но в зале стало жарче, когда Джиглер спросил:

– Он когда-нибудь рассказывал вам о своем школьном опыте свиданий?

– Возражаю, Ваша честь, – выкрикнул Брокетт. – Показания с чужих слов.

– Она передает то, что он ей говорил. Отклонено, – ответил судья.

– Он рассказывал вам о своих школьных свиданиях? – повторил Джиглер.

Джини кивнула и спросила:

– Вы хотите узнать, что именно он сказал?

– Вопросы буду задавать я! – резко оборвал ее Джиглер. – Разве он не говорил, что у него было много свиданий в старшей школе?

Напор застал ее врасплох, но уклоняться она не собиралась.

– Нет. Он не говорил, что у него было много свиданий.

Допрос вернулся к их первым встречам.

– Когда вы познакомились… разве не вам было трудно ходить на свидания?

– Нет. Я не помню, чтобы говорила о таких трудностях.

– Разве это не вы называли Спокан ультраконсервативным?

– Я считаю его консервативным. Но это не обязательно плохо.

– Просто ответьте на вопрос.

После напряженного блока о прихватках она впервые посмотрела на Кевина. Друзья удивлялись, почему накануне она избегала его взгляда, – и теперь она не хотела выглядеть запуганной.

Он сидел в костюме-тройке, быстро что-то записывая на желтой юридической бумаге – скорее адвокат, чем подсудимый. Ей показалось почти невозможным, что присяжные смогут его осудить.

Она отвернулась.

– Вы служили в армии?

– Да.

– Почетное увольнение?

– Угу.

– Ваша честь, не вижу существенности вопроса, – вмешался Брокетт.

Джиглер провел пальцем по носу, замялся.

– Ну…

– Продолжайте, – сказал судья.

Джиглер вытер лоб платком и, заметно смутившись, спросил:

– Это правда, что у вас был лесбийский опыт?

– Ваша честь! – перебил Брокетт. – Возражаю. Прошу подойти к судейскому столу.

Внутри Джини закричала: «Нет, Дон, дайте мне ответить! Этого не было!»

Ее предупреждали о грязных выпадах, но она не ожидала такой откровенной попытки очернить ее – задать вопрос, основанный на лжи. Она была уверена, что он исходит от Кевина – возможно, он только что нацарапал его в своем блокноте. В этот момент она окончательно поняла: она свободна от него. Он – бессовестный, полный ненависти человек, и она не могла представить, что когда-то его любила.

Пока адвокаты переговаривались у стола судьи, она смотрела в пол. Будет ли этот вопрос в вечерних газетах? Его напечатают – а ее ответ? Или его вообще не дадут произнести?

Она готова пройти полиграф. И потребовать, чтобы его прошел Кевин. Тогда весь город увидит, кто лжет.

Когда они вернулись, Джиглер спросил:

– Разве это не правда, что вы мастурбировали?

Брокетт снова возразил. Джиглер заметил:

– Вчера этот вопрос поднимал прокурор.

– В отношении обвиняемого, – уточнил Брокетт.

Возражение было удовлетворено.

Джиглер, все так же неловко, продолжил:

– Правда ли, что вам нравится оральный секс?

– Возражаю! – крикнул Брокетт.

– Подойдите к столу, – устало сказал судья.

После второго короткого совещания последовал новый вопрос:

– Правда ли, что вы просили обвиняемого заняться с вами оральным сексом?

Брокетт не возразил.

– Иногда, – ответила она.

– Вы когда-нибудь занимались с ним оральным сексом?

– Нет.

– Итак… вы говорили, что иногда перед половым актом он вводил вам пальцы во влагалище, верно?

– Да.

– Разве это ненормально? – попытался уточнить Джиглер?

Брокетт немедленно возразил. Вопрос был не о фактах, а об оценке. Возражение было принято.

Джиглер сменил тему:

– Вы свидетельствовали, что он употреблял слово «задница» и другое, нецензурное слово по отношению к женскому органу?

– Да.

– Вы сами когда-нибудь их употребляли?

– Когда очень злюсь, могу сказать «задница». Другое слово – нет.

Позже он спросил об аллергии.

– Он говорил, что она у него есть.

– Вы добровольно предоставляли информацию полиции?

– Много раз.

– Много раз?

– Угу.

Он спросил, хотела ли она выйти за него замуж и чувствовала ли себя отвергнутой. Она ответила, что разговоры о браке исходили и от Коу. Она пожалела, что не принесла его письмо Гаю.

Наконец прозвучали слова, которых она ждала:

– Спасибо, мисс Перхэм. Вы можете идти.

Она медленно вышла в комнату ожидания, избегая взгляда Кевина. Ей было легче от того, что не всплыла история с кражей, но остальное ее раздавило.

Когда дверь закрылась, она разрыдалась.

– Не надо, Джини, – сказала кузина Джейн.

– Это все то, что они обо мне говорили… то, как они пытались меня представить…

Вошел Брокетт и мягко похлопал ее по плечу.

– Вы были великолепны. Вы отвечали на вопросы и не углублялись в детали. Я горжусь вами.

– Спасибо, – сказала она.

Но никакого облегчения не почувствовала. Ей казалось, что после этого с ней больше никто никогда не заговорит.