У нас было больше заслуживающих доверия свидетелей, чем у обвинения, но, к сожалению, многие из них – члены моей семьи.

Защита Фреда Коу строилась по почти исчезнувшей для современных судов схеме – полное отрицание. Это была цепь абсолютных утверждений: он не мог засунуть руку в перчатке в горло – потому что никогда не носил перчаток; его не могли видеть в вязаной шапке – потому что он их не носил; он не мог изнасиловать Айрин Пул – потому что у него «никогда не было проблем с кожей»; он не мог совершить нападения ранним утром – потому что в это время всегда завтракал у родителей; он не мог желать незнакомых женщин – потому что у него «никогда не было проблем с подружками».

Эти утверждения поддерживались свидетелями защиты. Даже самые мягкие доводы обвинения отвергались – и затем отвергались снова. Считалось, что стратегию выстроил сам Коу, вопреки советам опытного адвоката. Завсегдатаи суда вспоминали старую поговорку: «Человек, который сам себе адвокат, дурачит своего клиента».

Каждое утро стороны встречались у судьи Шилдса: кофе, светские реплики – и взаимные обвинения в процессуальных нарушениях, прежде всего в утаивании информации. Джиглер и Туайфорд настаивали, что Брокетт не передал оригиналы полицейских протоколов; Брокетт отвечал: «Какой будет защита? Кто ваши свидетели? Мы имеем право знать». Но в одно из утренних заседаний он неожиданно замолчал.

– Дон, сегодня без требований о раскрытии? – поддел его Джиглер.

– Нет, – ответил тот. – Роджер, теперь я знаю ваше дело. Вчера вечером я смотрел Фреда по телевизору.

К началу защиты помощник шерифа Ричард Лавджой заметил перемену в Коу. Сначала тот явно наслаждался вниманием, но постепенно стал сникать: уже не держал голову высоко перед камерами, отворачивался, пригибался.

– Почему мы не можем заходить с черного хода? – спросил он. – Чтобы эти проклятые газетчики не снимали меня.

– Ни за что, – ответил Лавджой. – Там слишком уединенно.

– Других же проводят.

– Других – да. Но не вас.

Первым свидетелем защиты стала Кэролин Блэк, подруга семьи, «почти член семьи Коу». Она утверждала, что в день изнасилования Хиггинс Коу был в Сиэтле. На перекрестном допросе ее пытались сбить, уточняя даты, но она стояла на своем.

Марша Альберт подтвердила: звонила Кэтлин Коу в Сиэтл, и та говорила, что брат у нее в гостях. Она добавила, что никогда не видела его ни с прыщами, ни с густой бородой, ни в шапке. Кэтлин Коу, сестра, описала брата как педантичного и аккуратного:

– Он как ребенок. Его вещи всегда в порядке.

Она утверждала, что никогда не видела его небритым по несколько дней и что «у него никогда не было проблем с кожей». Когда ей указали, что она редко его видит, она резко ответила:

– Я же не его сиамский близнец.

Однако один из свидетелей обвинения ослабил эту линию, заявив, что видел убегающего с места преступления невысокого мужчину.

Затем выступил главный козырь защиты – Гордон Коу. За сорок лет в журналистике он приобрел манеру и авторитет видного гражданина, уверенно державшегося в суде. На вопрос об образовании он съязвил:

– Вы хотите, чтобы я сказал, сколько мне лет?

Он подтвердил: в день изнасилования его жена и сын были в Сиэтле.

– У нас тогда был большой счет за телефон. Мы разговаривали.

– И с женой, и с сыном?

– Да. Даже чаще с Фредом – он обычно брал трубку.

Версия семьи Коу по эпизоду с дилдо прозвучала впервые. По словам Гордона, в воскресенье утром Фред заехал к родителям, и они собирались отправиться на поздний завтрак. Вместо этого он предложил показать участки на Апрайвер-драйв. Там он уехал оплатить счет, ненадолго исчез, затем вернулся, заметив:

– Вы видели, как тот псих выехал оттуда, как сумасшедший?

После этого они уехали.

Гордон вспоминал разговоры о «Тайном свидетеле»:

– Я сказал: даже если ты не имеешь права на награду – не звони, отправь информацию по почте.

– Вы предупреждали его, что полиция может заподозрить его?

– Да… но, боюсь, недостаточно ясно.

Он подчеркивал, что сын всегда был аккуратен, не носил ни шапок, ни перчаток, не страдал от акне и всегда был выбрит.

– Он из тех, кто игнорирует зиму.

В старшей школе, по его словам, у Фреда не было проблем с девушками:

– Скорее ему было трудно от них отбиваться.

Связь с Джини Перхэм он описал как «экономическую» – попытку делить аренду, которую она якобы неправильно поняла. Затем последовала длинная характеристика Джини: сочувствие после смерти матери, попытки «помочь ей улучшиться», но – «резкие перепады настроения», «трудности в общении».

В итоге он подытожил:

– Она была проблемой.

Брокетт начал перекрестный допрос с простого вопроса:

– Вы утверждаете, что с сентября 1980 по март 1981 года ваш сын каждое утро завтракал с вами и каждый вечер ужинал?

– Да… ну, может, иногда пропускал день.

– Он ведь жил с мисс Перхэм?

– Да.

– И все равно ежедневно приходил к вам?

– Да.

Когда Гордон попытался добавить, что она «не могла обеспечить едой», стало ясно: его показания снова и снова возвращают дело к Джини.

– Вы не говорили сыну, стоит ли ему жениться на ней?

Редактор нахмурился, прежде чем ответить:

– Думаю, мы дали ему понять, что не считаем брак с ней хорошей идеей – учитывая ее прошлое и то, что, по нашему мнению, им не следовало бы заводить детей.

– И она была просто бедной фермерской девчонкой, которую он привез?..

– Возражаю, – прервал Джиглер.

Прокурор переформулировал:

– Разве вам не пришлось учить ее, как одеваться?

– Нет, мистер Брокетт, я ничему ее не учил. Но Фред пытался… улучшить ее. Насколько я понял, в ее жизни были периоды, когда она была не слишком хорошо одета и не слишком обходительна…

Завершая показания, Коу перешел к критике полицейских опознаний. Он утверждал, что голос Фреда был высоким и напряженным, и что сама процедура была предвзятой: один человек явно выглядел как полицейский, остальные – «как парни из тюрьмы».

– И вы считаете, что ваш сын выделялся?

– Совершенно очевидно.

* * *

Читая в выходные газеты, Джини Перхэм сначала злилась, потом обижалась, потом смущалась.

– Все, что Гордон говорил обо мне, – он описывал свою жену. Перепады настроения Рут, ее нестабильность!

Кузина попыталась ее успокоить.

– Я знаю – будет еще хуже, – простонала Джини. – В понедельник показания даст Рут.

* * *

К перерыву на выходные суд был уже наполовину завершен, а Джей Уильямс все еще не придумал, как сказать Фреду, что не сможет быть свидетелем. Накануне он молился: «Господи, я не буду лгать, но если Ты хочешь, чтобы я свидетельствовал – дай мне уверенность». Ответ пришел до конца дня – категорическое «нет». Чувство было настолько сильным, что перечеркнуло и школьную дружбу, и прежнюю верность.

Но как это сказать? Несколькими днями ранее Фред напомнил ему: «Джей, ты – ключ ко всему. Дашь мне хорошую характеристику – я выйду. Нет – все будет плохо».

В воскресенье вечером Фред позвонил:

– Говорят, ты собираешься улизнуть, как Пола Уитмор. Это правда?

– Правда, – сказал Джей и попытался объяснить: – Фред… если я выступлю, это будет означать, что я считаю тебя невиновным. А это неправда. Я не могу.

– Не можешь?

– Нет.

Он ждал вспышки, но услышал лишь приглушенно:

– Я не знал, что христиане не могут лгать.

Джей это пропустил мимо ушей.

– Ты сам лишил меня этой возможности, когда заставил избавиться от дилдо. Ты говорил, что это безобидно. А теперь это не так. Что я скажу в суде? Я только наврежу тебе.

Фред, к его удивлению, принял отказ почти спокойно. За двадцать шесть лет они ни разу не срывались друг на друга – и теперь тоже.

– Не могу поверить, что твой принцип важнее, чем то, что я сяду в тюрьму.

– Прости, – сказал Джей. – Но да.