– Ладно, Эмилия, проходи. Здесь ты будешь находиться под задержанием до вынесения приговора.
Эмилия поднимает голову, моргает от яркого белого света. Брэннан указывает на нее, но она так измождена после многочасового допроса, что ей требуется время, чтобы осознать, чего от нее хотят. Дыхание перехватывает, и земля перестает вращаться, как только Эмилия концентрируется на том, что находится прямо перед ней.
Тюрьма. Шесть на шесть футов. Выкрашенные белым бетонные стены, пожелтевшие от старости. Камера свисает в углу. Толстая железная дверь.
– Я… – Она поворачивается, чтобы взглянуть на Брэннана. Но он смотрит на нее из-под нахмуренных бровей, указывая глазами на дежурного офицера, стоящего с другой стороны от Эмилии с ключами в руках. – Разве я обязана идти туда?
Брэннан передергивает плечами, его лицо выглядит измученным.
– Учитывая, через что ты прошла, определенно…
– Нам придется держать их по отдельности, – говорит дежурный офицер. – Поэтому она отправится в камеру – приказ Уайлд.
– Может быть, мне следует поговорить с сержантом…
– Ты можешь, но она занята еще чьим-то размещением.
Дежурный офицер кладет руку на плечо Эмилии.
– Если ты сейчас зайдешь, мы сможем поговорить с сержантом. Давай же – все обойдется. Тебе ведь не впервой бывать в таких делах.
Эмилия кивает, не в силах ни согласиться, ни оспорить эти слова. Все, о чем она может думать, – о маленькой тюремной клетке всего лишь в футе от нее. Неохотно шаркая, она заходит и снимает обувь. Оказавшись внутри, Эмилия тут же направляется к кровати и садится, развернувшись лицом к двери. Она подтягивает колени к груди и крепко-накрепко их прижимает, положив подбородок сверху. Она дышит рывками, выпуская воздух сквозь зубы с тихим присвистом.
Дежурный офицер тянет дверь, и она захлопывается с грохотом. Раздается щелчок замка.
Эмилия хнычет. Стены так близко. Она не может оторвать взгляд от камеры с ее сияющим красным индикатором. Она вздрагивает, невольно вспомнив камеру из Комнаты Исповеди, это презрительное око, лицезревшее все ее деяния, записывавшее весь позор. Приливает жар, кожа покрывается каплями пота на груди под топом, ткань прилипает к телу. Она вжимается лицом в колени, крепко зажмурившись.
Ее ладони взлетают к голове, она сжимает кулаки и сдавливает свои виски.
Ей просто необходимо успокоиться. Это не Комната Исповеди. Она не в капкане. Она с полицейскими. В участке. Она в безопас…
Громкий выстрел раздается откуда-то снаружи.
Оружие.
Нет, это было не оружие. Наверное, просто дверью хлопнули. Она в безоп…
Нет. Нет, она не в безопасности. Ей нужно выбраться! Они хотят напасть на нее…
Она спрыгивает с кровати, падает на колени, прежде чем рвануть вперед, изо всех сил влететь в дверь и начать молотить кулаками по беспощадному металлу.
– Выпустите меня! – орет она.
Стены сближаются и сдавливают ее.
– Прошу! Выпустите меня! Вы не можете бросить меня здесь! Прошу!
Добро пожаловать в Комнату Исповеди.
– ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ!
Перед глазами мелькают черные точки, голова кружится, ноги ослабевают, и она теряет равновесие. И вдруг пол летит навстречу, резкий удар, боль и темнота.
– Эмилия, – зовет голос, прорываясь сквозь плотный туман. – Эмилия, ты можешь, пожалуйста, сесть? Ты меня слышишь?
Она пытается распахнуть глаза, но они налились такой тяжестью, как будто она уже никогда не сможет их снова открыть. Ее лицо кривится само собой: опущенные брови, сморщенный нос, вздрагивающий рот. Луч ослепляющего света прорывается сквозь крохотную щель между ее ресниц, и она жмурится. Но вот она начинает стремительно моргать и наконец видит серый потолок и три лица, наклонившихся над ней.
Брэннан, дежурный офицер и новое лицо. Эмилия прищуривается, пытаясь сфокусироваться на третьем человеке. Черты становятся четче.
– Дженни, – глаза Эмилии наполняются слезами. Ее лучшая подруга здесь. Но вздох облегчения сменяется уколом совести. Что она теперь о ней подумает?
– Ради всего святого, Эми, – запыхавшимся голосом отвечает она, морщинки на лице выдают беспокойство. – Ты ужасно меня напугала. – Она подсовывает ладонь под плечи Эмилии.
– А ну-ка, поднимайся.
Эмилия напрягается, частично перенеся вес на Дженни и на второго дежурного офицера, чье лицо также омрачено тревогой. Наверное, переживал, что все свалят на него.
– Как самочувствие? – спрашивает Брэннан, как только Эмилия садится. Спина ноет.
Она кивает.
– Меня немного трясет. Я ударилась головой?
– Нет, – поспешно отвечает дежурный офицер. – Ты выставила руку… Основной удар пришелся в плечо.
Эмилия кивает, оборачивается к Дженни:
– Не запирайте меня в этом помещении. Умоляю.
– Мы не собираемся запирать тебя там, Эмилия. – Она косится на офицера и на оживленный отдел задержания.
– И если кто-то считает, что я так говорю, потому что ты моя подруга, – нарочито громко произносит она, – пусть подумает еще раз. Это распоряжение Холдена.
– Я всего лишь следовал указаниям, – тихим шепотом оправдывается офицер.
– Понимаю, – отвечает Дженни. – Вы можете вернуться к своим обязанностям.
Офицер кивает и бросает взгляд на Эмилию, прежде чем уйти. Вернее, на ее ноги.
– Вы тоже можете идти, – приказывает Дженни Брэннану. – Уверена, вам есть что делать.
– Благодарю, – отвечает он. Он кивает в ответ, затем машет Эмилии, и на его лице читается странная смесь сочувствия и раздражения. Дженни следит, как он уходит, все еще придерживая спину Эмилии своей крепкой и сильной рукой.
– Киран безостановочно слал мне сообщения, – шепчет она. – Он так боится за тебя.
– Я ненавижу себя за то, как с ним обошлась. И с тобой… Мне так стыдно.
– Ни слова больше, – отвечает Дженни.
– Прости. Я не хочу, чтобы по моей вине ты влипла в неприятности…
– Я на это и не намекала, дурашка! – печально улыбается она. – Тебе не за что себя винить. Я без понятия, что произошло, но уверена, что ты – один из самых лучших людей на свете.
Эмилия вздыхает. А вот она не может так о себе сказать. Она вообще уже ни в чем не уверена. Она даже не знает, кто такая после всего этого.
Дженни встает, поправляет складки брюк, собравшиеся на коленях. Она протягивает руку, и Эмилия хватается, с тихим стоном поднимаясь на ноги.
– Когда ты последний раз спала?
– В среду. Вчера я не ложилась…
– Тогда, пожалуй, тебе стоит набраться сил. Мы разбудим тебя, если вызовут на новый допрос. И мы не будем запирать дверь, честное слово. Но мне придется посадить парня из охраны смотреть снаружи. Я знаю, ты не натворишь глупостей, но…
– Что ты, я понимаю. Это твоя работа. Спасибо, Дженни.
Эмилия возвращается в камеру. Плоский тонкий матрас поверх дрожащего железного каркаса – не самое привлекательное местечко для сна. Она лишь надеется, что, едва ляжет, переутомление тут же победит. И она повернется лицом к двери.
Дженни дарит ей свою теплую, как полуденное солнце, улыбку и быстро покидает комнату.
– Грант, – раздается ее звонкий голос так четко, будто она стоит прямо рядом с ней. – Ты можешь прийти и встать на дежурство у восьмой камеры?
Эмилия делает три медленных шага в сторону кровати. Она такая низкая, что достает только до середины ее голени. Она сворачивается на ней, зажмурившись, когда весь вес приходится на плечо. Затем быстро переворачивается, чтобы не смотреть на стену, так сильно напоминающую заточение в Комнате Исповеди. Выгоревшая белая краска подогревает бурлящие пузырьки тревоги в ее груди. Но как только она устраивается на правом боку, перед глазами оказывается широко распахнутая дверь и офицер полиции Грант, сидящий на стуле всего в нескольких футах от нее с чашечкой чая, зажатой между пальцев.
Он ловит ее взгляд и приподнимает чашку:
– Хочешь?
Она качает головой, волосы шуршат по матрасу.
– Нет, спасибо.
– Скажи, если передумаешь.
– Спасибо, – шепчет она, ее голос дрожит от этой капельки нежности.
Она хочет закрыть глаза, уснуть, но страх сковывает ее веки. Сознание постоянно проверяет, где она находится, кто рядом с ней, открыта ли дверь. До тех пор, пока измученный организм не сдается под натиском разбитого усталостью тела, а веки, потяжелев, наконец не опускаются.
Но даже во сне ужасы не покидают ее.
Ей снится Комната Исповеди.
Теплая чашечка греет руки, пальцы обхватывают потертый фарфор.
– Обалденно, – говорит Эмилия, делая еще один глоточек. – Спасибо.
– Чем я всегда могу помочь, так это чашечкой офигительного чая, – отвечает Грант, наклонив подбородок и глядя на нее из-под бровей.
Она улыбается, его тепло согревает ее до глубины души. Наконец-то Эмилия ощущает себя более-менее нормально. Хотя понятие «нормальности» сейчас весьма относительное. Самое главное, что она не чувствует ужас, нервная система не реагирует на каждый звук, каждый подозрительный запах, каждое ощущение не кажется чуждым и несущим угрозу. Это значит, что она проспала достаточно времени, прерываясь на три новых допроса на протяжении вечера и ночью. Одни и те же вопросы задавались в разной формулировке: ей по каплям, произнося их в подходящие моменты, давали новые детали истории, полученные откуда-то еще. Это значит, что с каждым новым ударом часов она приближается к окончанию двадцатичетырехчасового предварительного задержания, после которого вынесут решение. Отпустят ли ее? Предъявят ли обвинения? Она закрывает глаза, ощущая, что любой из этих исходов сейчас слишком тяжел для нее. Ни один вариант не изменит того факта, что ее жизнь уже не будет прежней: так или иначе, все уже будет совсем по-другому. Она станет другой. Пока не схватят мужчину и женщину, она будет жить в постоянном страхе. И все – от тех, кого она хорошо знала, до прохожих на улице – будут относиться к ней иначе. Прежней Эмилии больше нет.
Движение вверх по коридору привлекает внимание Эмилии, и она напрягается, предчувствуя опасность, одновременно реальную и воображаемую.
Это Дженни. А сразу за ней, все еще на каблуках, Уайлд.
– Эмилия, – говорит Уайлд. – Нам нужно, чтобы ты пошла с нами.
Странное чувство смирения накрывает Эмилию. Вот и все. Сейчас она узнает ответ. Она отставляет кружку чая на пол со звоном, а затем, бурча, поднимается. Приподнимает руку и берется за все еще ноющее плечо, кожа на котором приобрела черно-синий оттенок после удара.
Она выходит за ними из камеры, улыбается Гранту, проходя мимо него и размышляя о том, что он думает в этот самый момент. Ощущает ли он внутреннее противоречие между тем, кто она и в чем виновна? Жертва или лжец? Выжившая или убийца?
Они подходят к столу задержания, и Эмилия готова наконец выяснить свою дальнейшую судьбу, пока Дженни перемещается на свое место за столом. А Уайлд не останавливается. Вместо этого она поворачивает в коридор направо и заходит в комнату для допросов. Там еще кое-кто ждет их с тетрадью в руке. Старший уголовный инспектор – Генри.
Он выглядит не менее уставшим, чем Эмилия, – на нем лица нет, весь груз последних двадцати четырех часов повис на его плечах.
– Доброе утро, Эмилия.
Она недоуменно бросает взгляд на Уайлд, которая пристально за ней следит с хмурым выражением лица.
– Доброе утро, сэр, – отвечает Эмилия. Она протягивает руку к твердому неудобному стулу, на котором провела все допросы.
– Мне…
– Да, садись, пожалуйста.
Но Генри и Уайлд не проходят, они остаются стоять: Генри переминается с ноги на ногу, Уайлд продолжает неотрывно следить за ней. Эмилия ждет, ее сердце колотится. Что они собираются ей сказать? Почему это все так странно? Она много раз участвовала в подобных процессах со столькими людьми, итог всегда один. Назначить наказание или отпустить. Заключить под стражу или освободить под залог. Так почему сейчас все так странно?
– Эмилия, мы собираемся огласить вынесенное решение, – говорит Генри. – Но мы привели тебя в эту комнату потому, что нам нужно поговорить с тобой. Несколько вещей произошло, пока ты была в участке, и ты должна о них узнать.
– Ладно… – вздыхает Эмилия. – Сэр, правда, извините, но мне неловко, что вы стоите надо мной…
– Разумеется, – тут же отвечает он. – Уайлд, давайте присядем.
– Да, сэр, – говорит она.
Они оба опускаются на стулья напротив Эмилии. Она поджимает губы, сухая кожа трескается, терпкий вкус железа касается кончика языка. Что бы ни произошло, это что-то серьезное.
– Почему бы вам не объяснить все, что касается ее ареста, Уайлд? – говорит Генри. – И тогда я смогу…
Он обрывает себя, так и не законченное предложение повисает в воздухе.
– Конечно, – произносит Уайлд. Она пододвигается к краю стула, ее руки сложены вместе, указывая на Эмилию. – Эмилия, тебе будет предоставлена мера пресечения в виде условного освобождения под залог до завершения дополнительного расследования.
– Освобождения? – она обменивается с ними взглядами. – Меня не арестуют?
– Нет, – отвечает Уайлд. – В данном деле, учитывая все обстоятельства… Нам потребуется больше времени, чтобы сопоставить все имеющиеся улики. И Королевской прокурорской службе предстоит оценить, соответствует ли уголовное преследование общественным интересам.
Руки Эмилии леденеют, кожа покрывается мурашками. Общественные интересы. Разумеется… Чтобы продолжать любое расследование, дело должно пройти две проверки: необходимо предоставить достаточно доказательств, и дело должно отвечать общественным интересам. Но какой может быть баланс в подобном расследовании? Следует ли наказать тех, кто выбрался из Комнаты Исповеди? Или их лучше простить? Как тогда объяснить трупы, если те, кто нажимал на курок, на свободе?
– Ладно… – Эмилия отворачивается от Уайлд, фокусируясь на Генри и широко распахивая глаза в мольбе. – Так что за вторая тема?
Он вздыхает, потирает свой лоб, сжимая кожу в складки и растягивая их.
– Эмилия, поскольку эти видео были опубликованы, записи убийства каждой из жертв, последовала незамедлительная реакция. Как ты наверняка уже понимаешь, народ весьма… опечален.
– Зол, – поправляет Уайлд.
Генри бросает испепеляющий взгляд в ее сторону. Уайлд опускает глаза, прикусив нижнюю губу.
– Да, народ разочарован и… разозлен, – продолжает Генри. – Этим утром уже были протесты. Мнения разделились. Но некоторые люди – и мы примем жесткие меры в их отношении – некоторые люди проявили себя.
Эмилия нахмурилась.
– Проявили себя? Что вы имеете в виду?
– Ну, в твоем случае… Мать Райана Киркланда узнала твой адрес.
Эмилия бледнеет и быстро моргает.
– Она сделала что?
– Она с группой единомышленников разбила палатки вокруг твоего дома. Они измазали краской дверь, вход в дом… даже тротуар снаружи. Она требует, чтобы ты заплатила за убийство ее сына.
У Эмилии дрожит челюсть, зубы неконтролируемо стучат. Она сжимает ладони вместе, впиваясь ногтями в кожу, давит все сильнее и сильнее, чтобы ощутить боль – что угодно, лишь бы отвлечься от той информации, которая обрушилась на нее.
– Поэтому мы не можем отвезти тебя по твоему адресу. – Генри наклоняется вперед, вытягивает пальцы на столе в ее сторону. – Мы отпустим тебя в дом твоих родителей и убедимся, что рядом дежурит полиция. То же самое и с Изабеллой. Ее адрес тоже нашли.
Эмилия замирает.
– Изабеллой?
– Да. Ее разместят у одного из членов ее семьи. Ее мама и братья тоже переедут туда. Им нельзя оставаться в собственном доме.
– А что насчет других?
Уайлд прочищает горло.
– Извините, – говорит она, уставившись в пол. Ее глаза блестят от слез. Холодок пробегает по спине Эмилии. Уайлд плачет?
– А что насчет других? – Она повторяет свой вопрос, каждое слово будто камень, падающий в воду, каждый новый круг крупнее предыдущего.
– Роузи Джонсон, последняя выжившая, женщина, которая была украдена сразу после тебя, пропала. Мы не можем ее обнаружить. Мы надеемся, что едва видео были опубликованы, она сбежала.
Генри громко сглатывает, смотрит на Эмилию, сидящую с открытым ртом и выражением лица, на котором застыли немые вопросы. Она ничего не произносит. Отчасти Эмилия не знает, что именно спросить, а отчасти ничего не соображает из-за страха.
– Джозеф Хенли мертв. – Он легонько трясет головой, прижимает руки к груди, поверх сердца. – Он покончил с собой.
Эмилия делает нервный выдох, в голове окончательно воцаряется тишина.
– К-когда? – заикается она.
– Сразу после того, как его семья увидела ролик, – говорит Уайлд. – Он был с ними дома. Взбежал по лестнице с ножом и заперся.
– О нет… – вскрикивает Эмилия, ее лицо кривится от боли. – Боже, нет…
– Эмилия, – говорит Генри, отодвигает свой стул, обходит вокруг стола и приседает напротив нее, чтобы взять ее руки в свои. – Я не хотел рассказывать тебе это сейчас. Это слишком тяжело.
– Нет, это недостаточно! Не больше, чем я заслужила…
– Не…
– Это моя вина! По моей вине он ушел! Они все хранили молчание, и только мне нужно было явиться к вам! Мне нужно было рассказать вам всю правду, сделать то, что правильно по моему мнению! Я знала, что будут последствия, и все равно сделала это!
Голос Изабеллы звенит в голове, выпрыгивая из самой глубины.
Джозеф Хенли убил собственного брата! Ты хочешь попросить его рискнуть тем, что правда выйдет наружу?
Эмилия роняет голову в ладони, ее всхлипы из комнаты для допросов звоном разносятся по всему отделу задержания.
Что она наделала? А что она могла сделать? Этого не может быть…
Изабелла предупреждала ее о том, что может случиться. И вот это произошло. Она хотела спасти людей, сделать так, чтобы больше ничьих жизней не отняли. Но теперь Джозеф Хенли мертв. Роузи Джонсон пропала. Она даже Харриса Китона не смогла уберечь, как и ту женщину, которую похитили вместе с ним, которую могли отпустить на свободу, – она теперь тоже мертва.
А она и Изабелла? Их судьбы теперь в руках разъяренной толпы. Одни призывают к милосердию. Другие жаждут крови.