– Подъем!

Прежде чем Элеонора узнала грубый, хриплый голос, он уже переместился к соседней палате, больше походившей на тюремную камеру, и там рявкнул ту же команду. Команду, которая повторялась снова и снова, пока надзирательница шла по коридору.

Женщина села, с нетерпением ожидая момента, когда можно было бы встать с кошмарного, набитого соломой матраса. Острые стебельки искололи ее тело, не давая заснуть, пока всякая надежда на сон не улетучилась. Эти долгие часы ночного бодрствования показались ей вечностью, отравленной воспоминаниями из минувшего дня – о грубых руках, отобравших ее украшения; об унижении, испытанном при обыске (а вдруг она спрятала что-нибудь на своем теле?).

С Элеоноры сняли ее красивый наряд и обрядили в простенькое платье из грубой материи, раздражавшей ее кожу. Женщины, занимавшиеся ей, были вульгарными, бессердечными и непочтительными. То и дело оскорбляли ее скромность неприличными шутками и гадкими смешками.

Даже сейчас у нее внутри все трепетало при воспоминании о такой деградации.

И все-таки Элеонора снесла, стерпела их обхождение. Покорно, без противления – ради Уильяма.

Все было ради Уильяма.

При «хорошем» поведении ее могли когда-нибудь выпустить. И тогда она бы разыскала своего мальчика, сказала бы, как сильно любит его. И о том, что оставила его не по своей воле.

Доктор Гимбол был все время рядом; его предательство не ограничилось бумагой, которую он подписал. Доктор сопроводил ее до лечебницы и удостоверился, что ее изолировали от мира, заперли в убогой палате-камере. И при этом бахвалился тем, что добился для нее отдельной палаты и теплого одеяла, проследил за тем, чтобы на платье, которое ей дали, не было пятен и вшей. И договорился о том, чтобы ей позволили выбрать занятие, должное стать ее трудовой повинностью в лечебнице. Можно подумать, он хотел, чтобы она ощущала себя здесь в безопасности!

Но в этом учреждении не было ощущения безопасности. Ее заперли в камере, сквозь облупившиеся серые стены которой всю ночь напролет проникали крики проклятых и обреченных.

Далеко от сына.

И одеяло не было теплым. Да еще в здании, скупом на обогрев и свет. В камере, где заперли Элеонору после отъезда доктора Гимбола, было одно крохотное оконце, и находилось оно на такой высоте, что дотянуться до него рукой не представлялось возможным. И когда солнце зашло, ее мир погрузился в черноту.

Именно тогда начались крики – замученные души плакали, визжали, вопили в бессильной ярости.

Элеонора пролежала в своей камере всю ночь, думая об одном: сколько еще мук ей предстояло вынести? Сколько времени могло пройти до ее освобождения и встречи с Уильямом?

Если ей, конечно, было суждено выйти когда-то отсюда…

Сесил был не из тех, кто умел прощать.

На Элеонору накатила паника, начала когтями раздирать грудь.

А что, как ей томиться здесь неделями? Месяцами? Годами?

При последней мысли женщина ощутила в горле металлический привкус. Она вытянула ноги, и ее мыски уперлись в стену напротив кровати.

Кто смог бы годами жить в камере, величиной не больше гроба?

И если ее приговорили к таким мучениям в лечебнице, то на какие страдания обрекла преданность ее несчастную Беннетту? Наверное, ее ждала тюрьма. Элеонора вспомнила, как храбро противостояла Сесилу служанка в попытке защитить госпожу, и этого ее израненное сердце уже не смогло вынести. В глазах защипало от слез.

В палату без стука и предупреждения вошла женщина. Элеонора поспешила опустить голову – чтобы скрыть слезы.

– Это вам не дворец с роскошным будуаром, мэм, – издевательским тоном сказала пришедшая. – Тут вам никто не подаст кувшин с водой для утреннего омовения. Так что вы уж постарайтесь привести себя в порядок сами. Если это, конечно, по силам таким, как вы.

Элеонора поднялась с кровати; спина заныла, воспротивившись движению. Из-за комков в матрасе лежать ровно на кровати оказалось невозможно, и ее тело всю ночь оставалось в неудобной позе, с неловко согнутыми ногами. А исколотую злобными соломинками кожу до сих пор пощипывало.

И все же она обрадовалась возможности смыть с себя грязь этого жуткого места.

Она вышла в коридор. А там царил хаос. Женщины сновали туда-сюда, их голоса срывались в плаче и криках. И они начали толкать и отпихивать Элеонору, та попыталась пройти туда, где почему-то вдруг образовалась толчея. А когда ей все-таки удалось это сделать, она увидела длинную раковину, напоминавшую лошадиное корыто и украшенную краниками с интервалом в несколько футов. Миссис Кларк подошла к одному из них – умыть лицо.

Вода отдавала душком жести. Но Элеоноре стало уже все равно. Набрав воду в пригоршню, она, не подумав, плеснула ей в лицо и ойкнула: вода была ледяной.

– Холодная, да? – с виноватой улыбкой обратилась к ней женщина, пристроившаяся рядом.

Она была чуть выше Элеоноры; темные волосы стянуты в модный пучок. А манера речи свидетельствовала о прекрасном воспитании.

Союзница.

– Я не должна была здесь оказаться, – не смогла подавить дрожь в голосе Элеонора. – Это муж решил так меня наказать. А я хочу лишь одного – видеть сына. – Отчаянное желание, с которым она так силилась совладать всю прошедшую ночь, теперь вернулось, угрожая лишить ее самообладания. – Мне не разрешили даже попрощаться с ним. А я просто хочу видеть сына.

– Как и многие другие здесь, – кивнула женщина на конец корыта, где еще одна узница подставила голову под струю ледяной воды, бьющей из крана. – Ее муж сделал то же самое. Десять лет назад.

Губы Элеоноры несколько секунд беззвучно шевелились, прежде чем она смогла выдать всего одно, но такое ужасающее слово:

– Десять?

Нет!

Ей не выдержать тут десять лет…

Здесь было слишком шумно, слишком грязно, слишком холодно. Элеонора не смогла бы продержаться здесь и неделю, не то, что десять лет.

– И с вами тоже случилось нечто подобное? – спросила она. – Это муж упек вас сюда?

Уголок рта у женщины приподнялся. А уже через миг она нырнула в гущу толпы и исчезла из виду.

В мутной серой луже Элеонора разглядела обмылок – размокший и скользкий. Он не образовал пены, а оставил только склизкий, сальный след на руке. Женщина потерла им лицо и чуть не задохнулась от противного запаха жира и золы. Этот запах буквально въелся в ее кожу: как Элеонора не старалась смыть его, все было тщетно.

И глаза все еще слезились от этого гадкого мыла, когда к ней подошла санитарка, вооруженная щеткой и решимостью. Вытащив булавки из помятой прически Элеоноры, она стала расчесывать ее волосы резкими, злобными движениями. А потом заплела их в простую косичку. За этой процедурой последовало новое унижение: санитарка тщательно осмотрела ее на предмет блох.

А потом все узницы лечебницы прошли к длинному столу, на котором стояли помятые и поцарапанные оловянные миски с каким-то густым варевом – то ли кашей, то ли похлебкой. Пища тоже оказалась с металлическим привкусом.

Женщина рядом с Элеонорой даже не притронулась к ней. А принялась вертеть ложку между своими длинными пальцами, покрытыми рубцами – похожими на те, что уродовали руки юной служанки графини Даксбери.

– Я видела, вы говорили с мисс Биа? С той, в синей юбке.

Элеонора кивнула.

– На вашем месте я бы не стала этого делать.

Но если женщина под именем «мисс Биа» выглядела утонченной и очень достойной, то эта показалась ей неприятной – похожей на куницу с зоркими, все подмечающими глазками.

– Почему мне не стоит с ней разговаривать?

Женщина-куница пожала плечами:

– Она убила двенадцать человек.

Элеонора напряглась; ее взгляд тут же отыскал мисс Биа в другой части комнаты – только для того, чтобы убедиться: глаза женщины были сфокусированы на ней, на Элеоноре, буквально буравили ее с интересом. По спине пробежала дрожь, усиленная холодом комнаты, облицованной камнем, остывшей баланды и ужасом того, с чем она так неожиданно столкнулась.

Годы…

Нет… Нет! Не может быть…

Дрожь снова сотрясла ее тело, затем еще раз, и оно уже не стало сопротивляться, а продолжило трепетать.

Ботинок!

Элеонора старалась не думать о нем чересчур сосредоточенно – об этом слабом шепотке надежды, которая пока еще у нее оставалась. Уж слишком много было вариантов, обрекавших ее план на провал.

Если паренек прикарманил деньги и не выполнил ее просьбы.

Если Дэвис выставил ее посыльного, не выслушав, с чем он пожаловал.

Если леди Даксбери не смогла найти способ, как вызволить ее из этого ада.

Шансы на успех были слишком невелики. Элеонора не могла позволить себе надеяться.

Коридор с палатами-клетушками огласил грозный крик, и санитарки-надзирательницы согнали всех женщин в унылый загон из кирпича и камня, называвшийся, как узнала Элеонора, «прогулочной площадкой» – с единственным квадратом голубого неба над головой, намекавшим на существование мира за этими стенами. Мира, к которому они прежде принадлежали.

Гнетущую тишину заполняло клацанье их башмаков по булыжникам. Ботинок, который Элеоноре дали по приезде в лечебницу взамен утерянного, оказался ей сильно мал и больно жал пальцы.

Мисс Биа внезапно приблизилась к ней, и суровое выражение на ее лице сменилось улыбкой. Но теперь, когда Элеонора пригляделась к новой знакомой внимательней, эта улыбка не показалась ей теплой. И не затмила холод синей пучины глаз.

Эта улыбка была маской, надетой на лицо чудовища.

Отшатнувшись, Элеонора натолкнулась на одну из санитарок.

– А ну назад! – Сильные руки толкнули ее обратно в толпу женщин.

Мисс Биа протянула ей руку, но Элеонора отвернулась, избегая неприятного пожатия. Нога в не подошедшем по размеру ботинке поскользнулась на сыром камне, и она опять в кого-то врезалась. Женщина приняла толчок за пинок и обрушила кулак на другую узницу, рядом с Элеонорой – в отместку.

Мисс Биа наблюдала за спонтанной стычкой с отрешенной ухмылкой. С лица попавшей под раздачу женщины брызнула кровь. Воздух пропитал горячий медный душок красных брызг, зарядивший маленькую площадку неистовой энергией. А та почти мгновенно трансформировалась в хаос.

Оглушительные свистки пронзили воздух, но женщины, дубасившие кулаками, пинавшие и царапавшие друг друга, не обратили на них никакого внимания. Элеонора попятилась назад и прилипла к стене, прижав ладони к влажной, шершавой поверхности.

На подмогу надзирательницам прибежали еще несколько санитарок. И порядок, наконец, был восстановлен: грубые руки разняли самых агрессивных узниц, а окончательно их пыл угомонили угрозы каким-то паральдегидом[5]. Именно они остановили дикую схватку.

Женщина в белом халате уперла руки в бока с таким властным видом, что у Элеоноры не осталось сомнений: она была здесь за главную.

– Кто зачинщица? – рявкнула женщина.

Мисс Биа показала на Элеонору.

Нет!

Она должна была продемонстрировать примерное поведение. Чтобы ее выпустили отсюда. Чтобы позволили видеться с Уильямом.

– Это не я, – возразила Элеонора. – Меня толкнули. Это было…

Но безжалостные руки уже схватили ее и потащили внутрь, мимо вереницы палат, в которых убирались изнуренные санитарки. Мимо огромной открытой комнаты с разбросанным на полу сеном и деревянными лоханями по углам. Комнаты, предназначавшейся, скорее всего, не для животных, а для людей.

Возможно, в том, что доктор Гимбол настоял на ее помещении в отдельную палату, было больше великодушия, чем поначалу подумала Элеонора.

– Пожалуйста. Уверяю вас, не я одна повинна в этой драке, – попыталась настоять она. Силясь сохранить ровным голос, уже готовый задребезжать ее отчаянием.

– Не я одна повинна… – передразнила ее одна из санитарок высоким, нарочито аристократичным тоном.

– От новеньких всегда проблемы, – хмуро покосилась на Элеонору другая санитарка.

Женщины затолкали ее в комнату, выложенную плиткой. Со стены свисали цепи.

Пленницу захлестнул ужас.

Она отступила назад, но хватка санитарок была железной – такой же сильной и немилосердной, как у Сесила. Ноги у Элеоноры подкосились.

– Нет! – почти задохнулась она.

Но ее руку уже отдернули назад, и на запястье застегнулся наручник.

Та из санитарок, что была выше ростом, цыкнула на нее, помотала головой и пристегнула вторую руку.

– Здесь ты научишься уму-разуму, – заявила она; голос женщины был бесстрастным, а взгляд – безучастным: в ее глазах Элеонора не увидела даже намека на сочувствие.

Санитарки ушли. Над головой Элеоноры загудели трубы. Она подняла глаза, и в этот самый момент вода, полившаяся из крана, обрушилась на нее с такой силой, что закололо кожу. Ледяная температура стала шоком для всего ее организма.

«Беги! Спрячься!» – заверещал тонкий голос внутри. Но стоило миссис Кларк попытаться, и наручники, впившись в запястья, удержали ее на месте. Она не отказалась от попыток, но все оказались напрасны.

Вода хлестала из крана, обжигала ледяными струями ее кожу и заливалась в рот, как бы она не поворачивалась.

Элеонора попыталась закричать, но тут же захлебнулась и закашлялась, а потом долго отплевывалась.

Избежать натиска ледяной воды было невозможно. В конце концов Элеонора рухнула на пол – с руками, задранными вверх цепью – и наклонила голову вперед, чтобы защитить хотя бы лицо. Вода продолжила хлестать ее по спине.

– Еще двенадцать минут, – едва расслышала она сквозь шум голос санитарки.

Двенадцать минут, поняла она в тот день, могли растянуться в вечность.

Когда ее, наконец, подняли с пола, ноги не могли уже удержать даже вес намокшего платья миссис Кларк, а тело сотрясала неукротимая дрожь, заставлявшая лязгать зубы.

Санитарка подняла шприц, заполненный какой-то жидкостью.

– Что… что это… такое? – запинаясь, спросила Элеонора.

– Паральдегид.

Толстая игла вонзилась в локоть. И то, чего так устрашились драчливые узницы, вмиг ставшие покорными, теперь с болью хлынуло по венам в тело Элеоноры.

Эффект был моментальным. В глазах у нее потемнело. Тело обмякло в слабости, которой она не смогла воспротивиться. И женщина начала проваливаться в небытие.

Лишь одна мысль осталась в меркнущем сознании.

Ботинок.

Ботинок был ее единственной надеждой.