Лавиния держала в руках стопку книг – собрание произведений, написанных мастерами поэзии, мужчинами, чьи эмоции порождали в равной мере прекрасное и мучительное. Ее возможный путь к своей личной свободе.

Маменька встретила Лавинию на входе; ее взгляд сразу обратился на книги, и с губ сорвался вздох:

– Лавиния…

– Это не то, что ты думаешь, – поспешила объяснить она. – Это книги не для меня. Это стихи, написанные мужчинами, наделенными даром чувствования. Мужчинами, стяжавшими славу и признанными при жизни.

Женщина посмотрела на одну из книг:

– Это Уильям Блейк?

Странное выражение на ее лице усилило беспокойство Лавинии.

– Тебе известны его стихи? – спросила она.

– Увидеть мир в одной песчинке, и космос весь – в лесной травинке, вместить в ладони бесконечность и в миге мимолетном – вечность, – строчки четверостишья слетели с языка маменьки без колебания и единой запинки.

Девушка прижала книги к груди:

– Это очень красиво.

– Мне нравилась и другая цитата – из его книги «Брак рая и ада»… – наклонила голову набок в задумчивости маменька: – Ни одна птица не взлетает слишком высоко, если она парит на собственных крыльях.

– Мне тоже она нравится больше, чем Икар с его восковыми крыльями.

– Икар… – ухмыльнулась женщина. – Я всегда считала несправедливым, то что отец дал ему крылья на воске. Какой смысл в крыльях…

– …Если ты ограничен в том, куда можешь полететь, – договорила с усмешкой Лавиния.

Маменька опять посмотрела на книги; тень улыбки все еще играла на ее губах.

– Ты понимаешь меня лучше, чем полагаешь, – тихо сказала девушка. – Может, ты употребишь свою любовь к поэзии на то, чтобы спасти меня от участи твоей матери?

Взгляд маменьки изучающе скользнул по ее лицу.

– Я на все пойду ради тебя, – решительно забрав у дочери книги, она пошагала по коридору к отцовскому кабинету.

Лавиния притворилась, будто бы увлеклась кружевным узором на рукаве. Но, как только дверь в кабинет закрылась, подбежала к ней и приникла глазом к замочной скважине.

– Что это? – поинтересовался за дверью папенька.

Мое спасение.

Моя надежда.

– Книги. – Должно быть, маменька шагнула вперед, потому что расшатанная половица возле письменного стола отца, выгнувшись, заскрипела. – Стихи, но не нашей дочери, – поспешно добавила мать.

Подобное заверение разбередило еще свежую рану в груди Лавинии.

Папенька заворчал.

– Откуда такое равнодушие, Гарольд? – Тон маменьки стал игривым. – У человека, познакомившего меня с Теннисоном?

Папенька хмыкнул:

– У меня ушли месяцы на то, чтобы выучить для тебя «Утро после свадьбы».

– И это было очень романтично.

Представив папеньку романтиком, дочь наморщила нос.

– Я любила поэзию в молодости, – продолжила маменька. – Как и Лавиния.

– Это совершенно другая поэзия. – В голос папеньки вернулось брюзжание.

Стоявшая на коленях у замочной скважины Лавиния слегка переместилась, чтобы уменьшит давление на ноги.

– Другая поэзия? – переспросила маменька. – Но ты же, несомненно, слышал о Сэмюэле Тейлоре Кольридже?

– Возможно.

– Возможно, – рассмеялась мать. – Да нет ни одного образованного человека, который бы не слышал это имя! Его стихи необыкновенны. Он создает в них свой особый мир, выражая разные чувственные состояния… и да, иногда довольно мрачные. Вот, возьми, почитай.

– С какой целью, Элен? Нам столько еще предстоит сделать для подготовки Делилы к выезду в свет сегодня вечером…

– Почитай, – взмолилась маменька. – Почитай эти стихи и подумай о нашей Лавинии и о том, что она сочиняет.

Затянувшаяся пауза только обострила нервное напряжение девушки.

– Это важно для меня, – добавила мать. – И еще важнее для нашей дочери. Если эти мужчины слагают стихи, как Лавиния, и их все восхваляют за гениальность, то как мы смеем поместить нашу дочь в психиатрическую лечебницу за то, что у нее такой же талант? Не по той же простой причине, что она женщина? – В тоне маменьки появились дразнящие нотки.

Отец не выносил, когда над ним смеялись.

– Конечно нет, – резко возразил он.

– И мы же не хотим для нее такого же будущего, как у моей матери, – уже нежным голосом спросила маменька.

– Знаю, – по напряжению в ответе отца Лавиния поняла, что складка, прорезавшая его лоб, углубилась.

– Прочти хотя бы одно стихотворение, – продолжила настаивать маменька. – Сейчас, чтобы Лавиния смогла порадоваться за Делилу.

Старое кожаное кресло под отцом скрипнуло.

– Ладно, – вздохнул он. – Прочту. Только одно. Но я не говорю, что она сможет присутствовать при триумфе сестры.

Лавиния в облегчении отпрянула от двери. И лишь теперь заметила служанку, которая наблюдала за ней прищуренными глазами. Похоже, завидовала хозяйке, занявшей ее излюбленное место для подслушивания.

Но даже присутствие служанки не смогло омрачить ее приподнявшееся настроение.

Поэзия была голосом, который невозможно было не услышать. Голосом, проникавшим в самую душу. Если бы ее отец действительно прочитал хоть одну книгу, он бы не остался равнодушным к ее очарованию. Ему надо было почитать стихи, понять, прочувствовать их. И это могло стать спасением для Лавинии.

Она вернулась в свою спальню и принялась мерить шагами комнату под действием взбурлившей энергии. Новой книги из библиотеки леди Даксбери она не взяла – опасаясь, что ей уже не представится возможность ее вернуть. Но сейчас отсутствие чтива расстраивало ее. Еще большую боль ей причиняла лишь утрата тетрадки со своими собственными стихами.

Стук в дверь заставил ее насторожиться. На пороге появилась маменькина служанка – женщина с гораздо более приятным характером, нежели Ада. В руке у нее было письмо.

– Это вам, – осмотрительно прошептала она.

Лавиния взяла конверт, дождалась, когда шаги служанки удалились по коридору, и только после этого просунула указательный палец под зеленую печать и развернула листок. Изящный наклонный почерк графини она узнала мгновенно.

«Лавиния, простите за настойчивость, но вы должны немедля приехать ко мне. Дело очень важное.

С признательностью,

В мысли Лавинии закралась тревога. Просьба графини, несомненно, была связана с бегством от мужа Элеоноры, намеченным на предстоявшую ночь. Но отец запретил девушке покидать дом.

Конечно, она могла прокрасться тайком по лестнице для прислуги и выскользнуть из дома через заднюю дверь. Но это было слишком рискованно. И надо было быть полной дурой, чтобы пойти на такой шаг.

Оставалось одно – снова заручиться помощью маменьки.