Каблучки Розиных ботинок с розочками на шнурках процокали по мраморному вестибюлю, и эхо разнесло их по дому Элеоноры. С завтрашнего дня ей вряд ли было суждено переступить когда-нибудь этот порог снова.

Вместо зябкого, безличного холода большого особняка ей, скорее всего, предстояла жизнь в маленьком домике – слишком маленьком, чтобы вообще ощутить в нем холод. В домике, где голоса не могли отдаваться эхом, а слезы бы не заглушались массивными закрытыми дверьми. Элеонору больше не прельщали слуги, изысканные званые обеды и обширный ухоженный сад. Она мечтала о домике с двумя спальнями – уютном и тихом, с ландышами у крыльца с их изящными белыми колокольчиками и приятным цветочным ароматом.

Она уже улавливала их запах. Закрыв глаза, женщина остановилась, позволив своим ощущениям завлечь себя в фантазию. Она легко вообразила свой небольшой домик с серовато-голубыми ставнями на окнах и шиферной крышей и ветерок, колышущий сохнущее на веревке белье, ласкающий ее кожу и нашептывающий ей на ухо одно могущественное слово.

Свобода…

– Элеонора. – Сесил прошипел ее имя, как родитель, распекающий непослушного ребенка.

Подскочив от неожиданности, она медленно повернулась к мужу, стоявшему у своего кабинета. Ей остался всего день совместного проживания с этим человеком!

Но вместо облегчения Элеонору охватил параноидный страх: как бы он не услышал ее мысли, не «считал» ее планы.

Какая глупость! Муж ничего не мог прознать. И читать чужие мысли он не умел. Разве что…

– Что это? – Сесил приоткрыл дверь кабинета и указал Элеоноре на ее дорожный сундук – все еще такой же новехонький, каким он был после их возвращения из короткого свадебного путешествия во Францию несколько лет назад.

Ее пульс участился.

– Это пожертвование для Общества по улучшению положения бедных. – Перед глазами у нее все поплыло, голова закружилась, но она сумела сохранить голос ровным и твердым, как будто обморок ей не грозил. – Миссис Вартон ближе к вечеру пришлет лакея за вещами. Она так активно поддерживает благотворительную миссию этого общества, всегда посещает…

Лицо Сесила покраснело еще больше, пока она говорила. Розовый оттенок недовольства сменила багровая краска негодования:

– Думаю, они премного благодарны за ювелирные украшения, что ты им посылаешь…

– Украшения? – Сердце Элеоноры сжалось. – Это какая-то ошибка.

– В таком случае у нас в доме орудует вор, точнее воровка. – Сесил еще сильнее распахнул дверь, и Элеонора увидела свою служанку.

Беннетта стояла, низко опустив голову. Но даже несмотря на ее отвернутое лицо, Элеонора заметила синяки на ее подбородке. Руки служанки были заломлены за спину и связаны.

На женщину накатила ярость. Она затмила все – и ее планы бежать, и ее боязнь вызвать гнев мужа. Элеонора могла думать только о ней – этой бедной, безвинно оклеветанной служанке, всегда старавшейся помочь своей госпоже.

– Да как ты смеешь? – накинулась она на мужа. – Что ты делал с Беннеттой?

– Искал ответы на вопросы в собственном доме, – прорычал тот. – Она украла твои драгоценности. – Сесил плюнул на пол, под ноги Беннетты: – Воровка!

Служанка вздрогнула:

– Простите, сэр.

– Констебль знает, как поступать с такими особами, как ты, – усмехнулся Сесил. – Не сомневаюсь: он вздернет тебя за твою никчемную шею.

Так же ярко и красочно, как всего несколько минут назад Элеонора представляла свое будущее вдали от Сесила, теперь она представила будущее, ожидавшее Беннетту: если повезет – долговая тюрьма, если нет – смерть. Преждевременный конец тяжелой жизни.

Участь куда более худшая, чем ее собственный удел.

– Остановись! – вскричала Элеонора. – Она не крала украшения.

Сесил повернулся к супруге; выражение его лица вдруг стало жутко благодушным.

– Простите, миссис Кларк? Тогда сделайте милость: скажите, по какой еще причине ваши драгоценности оказались в сундуке с вашей одеждой и вещами нашего сына? – Последние два слова муж произнес с такой горячностью, что кровь похолодела в венах Элеоноры.

Он все узнал…

Беннетта вскинула голову, и Элеонора увидела ее почерневший глаз, уже почти заплывший.

– Не лгите, мэм, выгораживая меня. Я взяла украшения для продажи. Хотела сбежать с ними.

Элеонора замотала головой, но, не успела она вымолвить и слова, как кулак Сесила ударил в живот Беннетты, заставив ее скрючиться пополам.

Из горла женщины вырвался крик:

– Перестань! Это я!

Сесил повернулся к ней, тяжело выдохнул и приподнял бровь.

– Что ты? – призвал он к ответу жену.

Сердце заколотилось в ее груди:

– Я решила уйти от тебя. Уехать.

– Уехать? Куда?

Элеонора закрыла глаза, желая оживить видение очаровательного домика с ландышами. Но увидела лишь сцену, разыгравшуюся минутой назад: кулак мужа, обрушившийся на щуплое тело несчастной Беннетты.

– Куда-нибудь подальше отсюда.

Она распахнула глаза; все тело напряглось. Отрицать правду было больше ни к чему. Ее шанс на побег был упущен. Осталась лишь возможность сразиться с домашним тираном.

– Да, с нашим сыном. Сбежать подальше от тебя.

Развязав руки служанке, мужчина скомандовал:

– Беннетта, выйди. Я хочу поговорить с женой.

Беннетта выпрямилась, сжала руки в кулаки:

– Я не оставлю вас наедине с ней, сэр.

Сесил шагнул к ней, отвел руку назад, замахиваясь для удара. И, несмотря на свое мужество, служанка съежилась.

Элеонора метнулась вперед, встала между ней и мужем:

– Пожалуйста, оставь нас, Беннетта.

Но ее старая и верная подруга не сдвинулась с места.

Элеонора повернулась к ней, посмотрела на женщину, которая видела ее и в худшем состоянии, которая хранила ее секреты и тихо помогала залечивать раны, а теперь рисковала буквально всем в обреченной попытке помочь.

– Я повелеваю тебе, Беннетта, – мягко произнесла хозяйка, не сводя со служанки молящих глаз: – Пожалуйста.

Та поколебалась, но все-таки ушла, бурча себе что-то под нос и не отводя взгляда от госпожи, пока не отказалась за дверью.

В глазах Сесила засверкала дикая, звериная злоба, и дрожь пробрала до костей Элеонору.

– Ты думаешь, что от меня можно уйти? Что меня можно унизить? Я Сесил Кларк! – стукнул он себя кулаком по груди.

Элеоноре захотелось убежать, спрятаться от этого чудовища, но она устояла на месте, отказавшись отступить. Муж погрозил ей кулаком; его тело напряглось так, словно он желал ударить, но в последний момент удержался.

Женщина невольно вздрогнула.

Сесил скривил губы:

– Ты жалкая и лицемерная тварь. Не понимаю, как я этого не замечал раньше. Я будто был настолько ослеплен твоей дворянской кровью, что не видел твоей истинной сущности. – Муж посмотрел на нее с презрением: – Теперь я поступлю по-другому.

Волоски на руках Элеоноры вздыбились; по коже побежали мурашки:

– Что ты имеешь в виду?

«Уж не на развод ли он намекнул?» Такие случаи были редкими, однако не невозможными. Тем более с деньгами Сесила.

Но разум отказался даже на долю мгновения поверить в такой исход.

Муж навис над ней, его ноздри раздулись. Словно он желал подпитать свой гнев ее страхом.

– Я имею в виду то, что тебя больше никто не увидит, – ровным голосом ответил Сесил. – Ни твоя семья, ни твои подруги, ни твоя драгоценная леди Даксбери. Ни даже твой сын.

Последние слова обвились вокруг шеи Элеоноры удавкой и сжали ее горло, выдавив воздух из легких.

– Уильям…

В дверь постучали.

Мужчина холодно улыбнулся ей и произнес:

– Войдите.

Дверь открыл доктор Гимбол, терапевт, которого Элеонора посещала последние пять лет. Он вошел в кабинет, но не повернулся к ней, а приблизился к мужу и вручил ему конверт.

Сесил взял документ и пробежал глазами его содержание.

– Это типовой бланк согласия на помещение в Ливенхоллскую лечебницу для душевнобольных, подписанный вами и еще одним врачом?

Элеонора окаменела от шока.

– Лечебницу для душевнобольных? Но я не сумасшедшая!

Мистер Кларк взглянул на доктора со скучающим безучастием, как будто Элеонора ничего не сказала.

– Он подписан?

Женщина воззрилась на доктора Гимбола. Она советовалась с ним в первый год брака, когда не могла зачать. Потом он наблюдал ее во время тяжелой беременности и принимал еще более трудные роды, после которых она слегла с лихорадкой. И именно он, доктор Гимбол, помог приподнять темную вуаль, заслонившую ей окружающий мир после рождения Уильяма, и вернуться к новой роли – роли матери.

Во время бесед с Элеонорой он рассказывал о собственной жене и ее проблемах не только с зачатием, но и с послеродовой депрессией, которую она тоже пережила. Доктор многим делился с ней. Она узнала имена его детей. А еще о том, что его самая младшая дочка обожала бумажные цветы и разбрасывала их по всему полу в своей комнате, чтобы он напоминал ей дикий луг. Впоследствии Элеонора подарила ему несколько бумажных цветов, выписанных специально у одного парижского торговца, чтобы порадовать девочку.

А сейчас доктор Гимбол стоял перед ней, не смея посмотреть ей в глаза, потому что только что вооружил Сесила бумагой, позволявшей навсегда изолировать ее от мира.

Словно прочитав ее мысли, доктор Гимбол сглотнул и сосредоточил взгляд на мысках своих коричневых ботинок. Их начищенную до блеска кожу усеивали пятнышки грязи.

– Да, – подтвердил он тонким голосом. – Бланк подписан мной и моим коллегой.

Сесил углубился в изучение документа.

– Крайне подавленное состояние после рождения здорового сына, – пробормотал он вслух, как будто эта строчка вызвала у него особый интерес. – Представляет опасность для себя и других людей, – голова Сесила качнулась в одобрительном кивке, и одутловатые щеки задрожали в такт ей.

Эти слова – как лезвие ножа – вонзились прямо в сердце Элеоноры.

Сесил и это предусмотрел!

Он все продумал. Он хотел, чтобы она стала свидетельницей предательства доктора Гимбола – человека, проявлявшего к ней доброту, находившегося рядом в самые интимные моменты отчаяния и боли, помогшего ей их преодолеть с пониманием, уважением и состраданием. А теперь заключение этого человека стало для нее приговором.

– Вы можете идти, – сложил бумагу пополам Сесил. – Предупредите дворецкого, чтобы подготовил экипаж. И известите констебля, что я хочу его видеть. Как выяснилось, у меня в услужении состояла воровка.

– Нет! – воскликнула Элеонора. – Ты не можешь так поступить. Я же призналась во всем. Беннетта не сделала ничего плохого. Пожалуйста, не отправляй меня в Ливенхолл. Позволь мне остаться. Я буду делать все, что ты захочешь. Я буду…

Мужчина метнул на нее осаживающий взгляд:

– Не устраивай сцен, Элеонора.

– Доктор Гимбол, пожалуйста, – выдохнула она. – Вы же знаете, что моя меланхолия продлилась недолго. Ваша жена ею тоже страдала. Я полностью оправилась.

Доктор встретился с ней взглядом и тут же отвел глаза в сторону, словно обжегся. Но не настолько быстро, чтобы Элеонора не увидела в них стыда, вытеснившего многолетнюю доброжелательность.

– Уильям… – всхлипнула женщина, – я больше никогда не увижу сына…

Отчаяние взбурлило в ней неистовой волной. Она кинулась к доктору, схватила его за рукав, моля о помощи.

Но цепкая пятерня стальными клещами сжала ее руку и оттащила назад.

– Спасите хотя бы мою служанку, – попросила Элеонора. – Она не преступница. Она не сделала ничего плохого. Как и я. Мы ни в чем не повинны.

– Ступайте, – прошипел у ее уха Сесил.

И доктор, не оглянувшись, ретировался из комнаты.

Обрекши ее своей подписью на незавидную участь.

Сесил развернул Элеонору; рука, заехавшая по ее подбородку, заставила женщину пошатнуться.

– Устроив сцену, ты лишь доказала справедливость моих утверждений.

Посыпавшиеся из глаз искры затмили на миг зрение; мозг сотрясся от удара.

– Тебя выведут из дома через заднюю дверь, – продолжил Сесил пугающе спокойным тоном. – Советую тебе сесть в экипаж без сопротивления. Иначе ты, и правда, никогда не увидишь Уильяма.

«Почему он так сказал? Он оставляет мне шанс встречаться с сыном?» – заметались в недоумении мысли. Но задать вопрос Элеонора не успела. Ее уже повели к выходу. Присоединившийся к Сесилу ливрейный лакей подталкивал ее к двери мимо слуг, отводивших взгляды в непризнании предательства. Дождь на улице прекратился, на небе выглянуло совсем невпопад солнце. Элеонору затолкнули в экипаж, и его дверцы закрылись – снаружи.

Щелкнув задвижкой, она распахнула оконце – слишком маленькое для того, чтобы ей удалось вылезти из кузова. В его проем едва входила ее рука.

Безнадежность захлестнула Элеонору, примешавшись к отчаянию. Будущее было чересчур мрачным, чтобы заглядывать в него. Экипаж качнулся и загрохотал по мощеной дороге.

И тут внимание женщины привлек паренек – судя по заношенной одежде, чужак в их благополучном квартале. Он шел по улице с небольшой лоханью и выкрикивал:

– Почистите свои ботинки!

Элеонору осенило. Такого шанса ей могло больше не представиться. Идея была безрассудной, но рискнуть стоило.

Она вытащила из кармана гинею – одну из тех, что носила по настоянию Сесила. «Никогда не знаешь, когда тебе понадобятся деньги», – повторял он. Потому что, по его мнению, все проблемы решались деньгами.

И в данном случае это могло быть правдой.

Элеонора просунула гинею в оконце:

– Мальчик, у меня для тебя поручение.

Паренек обернулся, привлеченный блеском монеты на солнце.

А ей надо было успеть все сказать. Иначе кучер мог заметить.

– Ступай на Гросвенор-сквер, двадцать семь. Попроси принять тебя леди Даксбери. И передай ей, что меня повезли в Ливенхоллскую лечебницу для душевнобольных.

Прикрыв глаза рукой, юный чистильщик обуви сощурился на экипаж. Элеонора бросила на дорогу монету, и та, едва звякнув, исчезла в кулаке мальчишки.

– А мне поверят? – Скепсис паренька грозил развеять забрезжившую перед Элеонорой надежду.

Боязнь быть замеченной за разговором с вероятным посыльным мешала сосредоточиться.

Что она могла предложить в доказательство?

Эврика!

Пальцы принялись расплетать шнурки с вышитыми розочками. Стянув ботинок, она просунула его в окно. Но мальчик уже отстал от экипажа, и ей пришлось бросить его на дорогу. Прелестный башмачок упал в грязь. Закрыв оконце, Элеонора прижалась лицом к холодному стеклу.

И в этот миг экипаж повернул – прежде, чем ей удалось разглядеть, нагнулся ли паренек за обувью или убежал с ее гинеей.

Так или иначе, единственная надежда была на этот выброшенный ботинок.