Ноябрь 1893 г.
Я ошибалась, когда делала предыдущую запись. Как выяснилось, я еще способна краснеть.
Я снова овдовела, освободившись из домашней тюрьмы благодаря слабому сердцу своего немощного пленителя.
Стенокардия… Моя спасительница.
Оказавшись вдовой в третий раз, я поклялась больше не выходить замуж. Я больше никогда не стану жертвой мужской лжи и обманов, их пустых обещаний обеспечить тебе защиту и заботу.
Но… я не смогла поклясться себе в том, что больше никогда не полюблю снова. Потому что в моем сердце всегда был Элиас…
Снова облачившись в траурное одеяние, я устремилась к книжной лавке близ Треднидл-лейн. И обнаружила ее двери и окна заколоченными. Страх сковал меня. Я испугалась не только за свою любовь, но и за маленькую девочку с золотистыми волосами и бархатными карими глазами, как у моего Джорджа.
Расспросив прохожего на улице, я узнала, что двумя годами ранее этот район города опустошила холера. Она унесла много жизней; жена и дочь Элиаса тоже умерли. В своем горе он не смог больше вести бизнес. Тем более что и сам заболел чахоткой.
– Он тоже умер? – в ужасе спросила я.
– Нет, он там, наверху, – кивнул мужчина головой на грязное и темное окно над книжной лавкой. – Хотя задержится здесь ненадолго. Пора платить за аренду, а у него денег нет.
Мужчина оказался домовладельцем. Я вытащила из ридикюля банкноту и выкупила весь доходный дом. Хозяин даже не нашелся, что сказать. Так и застыл с купюрой в руке, разинув рот, как рыба.
Впрочем, я не ждала от него отклика. А сразу позвонила в дверь – как сумасшедшая, которой меня как-то обозвал Сайлас. Мое отчаяние было так велико, что я бы голыми руками выломала ту дверь, если бы домовладелец не подал мне ржавый ключ. Он застрял в замке, но потом все же открыл мне путь внутрь.
Здание пахло пылью и заброшенностью. С бешено колотившимся сердцем – почти уверенная, что опоздала – я взлетела на второй этаж по шаткой лестнице.
Чахотка оставила на английском ландшафте много могил. Особенно в Лондоне.
Когда же, наконец, слабый голос ответил на мои призывы, я чуть не разрыдалась от облегчения.
Элиас, мой Элиас, был жив!
Я бежала в комнату, из которой доносился его еле слышный голос, и нашла любимого лежавшим на подстилке из ветхого, давно нестиранного тряпья. Воздух был пропитан тлетворным запахом болезни, к которому примешивался еще один душок. Увы, слишком хорошо мне знакомый – шепот надвигавшейся смерти.
Элиас был слишком слаб, чтобы встать. Маленький «усатый», жутко отощавший кот лежал, свернувшись клубочком, сбоку от него. Я подбежала к мужчине, хоть он и попытался предостеречь меня о заразной болезни. Откинула с лица вуаль, и он… заплакал. А затем спросил, не ангел ли я, явившийся за тем, чтобы сопроводить его на встречу с семьей. Мое сердце сжалось: мне было слишком хорошо знакомо это страстное желание воссоединиться с любимыми даже в загробной жизни. Я заверила его, что я реальная женщина – Клара, пришедшая навестить его.
Элиас погладил мое лицо своими липкими руками, не в силах поверить в то что я была реальной, а не привиделась ему в дурмане лихорадки. Потом он спросил, не я ли приходила к его лавке время от времени во вдовьем наряде. А, когда я открылась, тоже признался мне в том, что никогда не прекращал любить меня.
Я начала ухаживать за ним, нисколько не заботясь о том, что болезнь могла меня одолеть и унести в безвременную могилу.
Мне хотелось расспросить Элиса о его поспешном, опрометчивом браке. Почему он бросил меня, обрек томиться под домашним арестом с его ребенком в утробе? Мне хотелось узнать, почему он никогда не искал меня, как искала его я.
Но тогда было не до расспросов. Их можно было задать потом – после того, как Элиаса осмотрел бы врач, а я бы сделала его убогую комнатенку более пригодной для проживания. И я не спрашивала.
Я упивалась радостью от нашего воссоединения, которое мне долгое время казалось невозможным. Я упивалась надеждой, разгоревшейся из слабой искры в пламя, и нежилась в ее лучах. И краснела, как юная, невинная девушка.
Так я осознала, что еще способна краснеть. И возможно, мне, наконец, выпал шанс испытать подлинное, лучезарное женское счастье.
Январь 1894 г.
Ничто и никогда не приносило мне такого блаженства, как любовь Элиаса.
После того, как стараниями врача ему стало лучше, я перевезла любимого (вместе с его уже пухлым котом) в свое поместье в Нортумберленде. Мне было все равно, что могли судачить о нас люди, догадавшись, что мы были любовниками. Но мужчина настоял на том, чтобы мы изображали перед всеми дружбу. Он так пекся о моей репутации…
А болезнь засела прочно в его груди. Мне, то и дело, напоминал об этом его кашель. Но я игнорировала его, невзирая на то, что очень хорошо знала этот роковой, погибельный звук – предсмертный хрип, терзавший моего мальчика и теперь грозивший отобрать у меня Элиаса.
Мы жили расточительно, ели вдоволь самые изысканные деликатесы и наслаждались каждым блаженным мгновением, проведенным вместе. Нам нужно было компенсировать то, чего мы были лишены в годы разлуки. Разлуки, которой не было бы, если бы не злонамеренное вмешательство леди Мэддлсон. Я узнала, что послание, которое я попросила ее передать Элиасу, так и не попало ему в руки. И любимый ничего не знал ни о моем заточении под надзором родителей, ни о нашем ребенке. Но леди Мэддлсон все-таки передала ему сообщение. Только другого свойства.
Она сказала Элиасу, что я была вовсе не служанкой в богатом особняке, а его владелицей, к тому же влюбленной в виконта Морсе, способного дать мне ту жизнь, которой я заслуживала. Она не обмолвилась даже словом ни о ребенке, ни о том, как отчаянно я ждала его спасения.
Узнав об этом, мужчина заплакал. И я рыдала вместе с ним, когда рассказывала ему, как умер наш сын.
Решив после встречи с Алисой, что я отвергла его, Элиас несколько лет зализывал раны – пока не нашел женщину, которую смог полюбить. Их семейная жизнь была счастливой. Я всегда буду находить утешение в этом. Но утрата жены и дочурки опустошила его так же, как меня сломала потеря Джорджа.
Я не могу не представлять, как сложилась бы наша жизнь, не разлучи нас леди Мэддлсон своей коварной ложью. Мы могли бы создать хорошую и дружную семью. Жили бы в радости и любви. И возможно, наш Джордж был бы жив…
Рождество мы встретили вдвоем. Срубили елку, притащили ее в дом и украсили веселыми огоньками десятка свечей, заставивших искриться елочные игрушки. Мы счастливо расхохотались, когда кот попытался сдернуть на пол гирлянду со стеклянными лампочками. А потом пели Рождественские гимны: Элиас своим слабым, больше походившим на шепот голосом, и я – достаточно звучным, чтобы пропеть за двоих.
И конечно, мы обменялись подарками. Я подарила ему фотографию Джорджа, сделанную сразу после его пятилетия, – ту самую, где он глядел в камеру большими карими глазами со всей своей невинностью и любовью. Этот подарок вызвал слезы у нас обоих. Мне же досталась прелестная брошь с прядью его темных волос, уложенной крест-накрест и прикрытой хрустальной крышечкой, чтобы узор не нарушился.
Едва 1893 год сменил 1894-й, Элиас испустил последний вздох. Чахоточный хрип, отнявший у меня сына, сгубил и его отца.
Последние мгновения девяносто третьего были мучительными и для Элиса, уже кашлявшего кровью, и для меня, когда он молил Господа избавить его от страданий.
А потом он ушел – моя любовь покинула дольний мир, чтобы вознестись в вечность. И воссоединиться там, на Небесах, с нашим сыном.
Я снова осталась одна.
Я поместила фотографию Джорджа в маленький медальон внутри броши, которую подарил мне Элиас. И теперь храню своих любимых у сердца.
Они оба потеряны для меня в этом бренном существовании.
Во время многих наших бесед Элиас умолял меня найти цель в жизни. Нет, он имел в виду не семейное счастье – он знал, что я больше никого не полюблю. Он заклинал меня использовать свое богатство и влияние для того, чтобы сделать этот мир лучше, помогать обездоленным, брошенным и оставленным наедине со своими страданиями, как это нередко случалось со мной.
И этому я придаю большое значение. Возможно, придя хоть чуточку в себя после очередной неизмеримой утраты, я воплощу эту идею в жизнь.
А пока… пока я скорблю. По моей любви, по моему сыну, по всему, что было у меня отнято.