Свет и удовлетворенность наполняли кузов экипажа Лавинии, пока он трясся по проселочным дорогам, а потом с грохотом покатился по мощеным улицам Лондона. В голове Лавинии завертелось новое стихотворение; слова начали слагаться в строфы, как лепестки распускающегося цветка.

Воодушевление, которое ей принесли приобретенные навыки самозащиты шляпными булавками, заинтригованность ядовитыми растениями из аптекарского огорода графини и радость от любящих объятий подруг – все эти опыты разыгрались в ее воображении подобно солнечным бликам, пляшущим на водной поверхности.

Хотя Лавиния провела вне дома всего одну ночь, от графини она уехала совсем другой, изменившейся женщиной. А, судя по тому, как открыто, не таясь, поглаживала рукой свой живот Роза, и какой уверенной сделалась поступь Элеоноры, Лавиния была не единственной, кто претерпел такую трансформацию. Каждая из женщин преисполнилась некоей силой. Даже графиней, похоже, овладело новое, ранее неведомое ей чувство покоя.

Экипаж остановился около городского особняка Лавинии, и, ступив на каменную дорожку, она помчалась в дом, боясь позабыть первые строки своего стихотворения. Она повторяла их снова и снова – только бы они врезались в память. А остальные строчки уже сами прицеплялись к первым, сплетаясь в строфы.

В погибельных тенях паслена…

Путь к лестнице вдруг преградила Ада, камеристка Лавинии и ее сестры – женщина с вечно кислым лицом и склонностью оповещать о любом их проступке папеньку. Она словно поджидала в засаде возвращения Лавинии.

И теперь удовлетворенно ухмыльнулась:

– Лорд Эверсвилл просит вас пройти в его кабинет.

Обойдя служанку, девушка начала подниматься по лестнице. А пальцам до боли хотелось сжать ручку, душа жаждала услышать скрип пера по бумаге, выплеснуть свои эмоции на белый лист.

В погибельных тенях паслена…

Камеристка вторично встала у нее на пути:

– Он повелел мне привести вас к нему незамедлительно после прибытия.

Лавиния в обиде отпрянула:

– Обожди немного, Ада, пожалуйста.

– Он велел незамедлительно, – не сдвинулась с места служанка. – Я не желаю быть уволенной из-за того, что вы не повинуетесь повелениям батюшки.

– Тебя никогда не уволят. А иначе кто будет выдавать наши тайны? – зло парировала Лавиния. И, резко развернувшись, пошагала вниз по лестнице к отцу. Приглашение в кабинет папеньки не сулило ничего хорошего.

В погибельных тенях паслена…

Толкнув дверь и зайдя в кабинет, Лавиния застала отца сидевшим за письменным столом: пальцы рук переплелись, взгляд был потуплен на ковер. Но стоило дочери войти, как он метнулся к ней, выражение лица стало предельно суровым. Рядом с лордом Эверсиллом стояла ее маменька с покрасневшими глазами. Именно в тот момент Лавиния осознала, что у локтя отца лежала невысокая стопка книг.

Нет, не книг.

Тетрадей.

С ее стихами.

Три тонкие тетрадки, незащищенные, рисковавшие в любой мог быть открытыми и обнажить ее душу.

У Лавинии засосало под ложечкой. Ее бросило в жар, сменившийся холодной оторопью. К горлу подступила желчь с привкусом страха.

– Пожалуйста, не… – заговорила она.

– Сядь, – выпалил приказ папенька.

Его лоб наморщила складка. Эта складка, чуть ниже линии волос, впервые появилась на его лбу, когда Лавинии попыталась уклониться от выезда на бал, озвучив свое намерение не выходить замуж и провести жизнь в их загородном поместье за чтением книг. Эта морщина на лбу отца углубилась, когда она отвергла единственное предложение руки и сердца, которое ей было сделано. И запечатлелась навечно в ту ночь, когда она ударила своего брата, как настоящая боксерша.

С той поры папеньке больше не нужно было морщить лоб, чтобы появилась эта складка.

Лавиния отпустила дверь, и та с грохотом захлопнулась за ней. Подойдя к деревянному стулу перед отцовским столом, она послушно опустилась на него.

– Что все это значит? – Лицо папеньки залила краска.

– Это мои тетради, – пролепетала Лавиния.

– Я знаю, что это твои тетради, – рыкнул папенька. – Я прочитал их.

Сердце Лавинии заколотилось, перед глазами поплыли пятна.

– Это стихи. Поэзия.

– Поэзия? – Густые брови папеньки приподнялись, еще сильней наморщив его лоб. – Поэзия? – повторил он, выкрикнув это слово так громко, что дочь вздрогнула.

Схватив верхнюю тетрадь, лорд Эверсвилл раскрыл ее на странице посередине.

– Эмоции бушуют во мне, словно сильный пожар, и иногда мне хочется, чтобы они выжгли меня изнутри. – Отцовский голос прозвучал резко и жестко, как будто эти слова были непристойными ругательствами, которые даже произносить было стыдно. Облизав большой палец, лорд пролистал несколько страниц и зачитал другую строчку: – Грусть разрывает мою грудь, во мне разверзлась пустота, как будто я смертельно ранена. – Отец в сердцах отбросил тетрадь, и она подстреленной птицей упала на пол, с подогнувшимися и заломленными страницами. Лорд взял другую тетрадь, открыл ее наобум: – У неба нет границ, как нет предела моему восторгу. Я, как Икар на крыльях восковых, парю из света дня в густую темень ночи. – Перевернув пару страниц, отец зачитал целую строфу: – Земля не судит и не осуждает. Она холодна и безразлична. Как я жажду ее объятий, как хочу, чтобы она упала на меня, застила мне глаза, забила рот и заглушила мои крики, и я бы тоже стала такой же холодной и безразличной ко всему.

Маменька всхлипнула и приложила к глазам скомканный носовой платок. Лорд с шумом захлопнул тетрадь и, раздув ноздри, уставился на Лавинию:

– Мы полагали, что твое состояние существенно улучшилось. Мы надеялись, что ты действительно справилась со своей истерией и чаепития у леди Даксбери поспособствовали тому, что ты стала чувствовать себя комфортнее в обществе. – Папенька вздохнул. – Ада сообщила мне, что ты снова увлеклась чтением.

Лавиния нахмурилась при имении служанки, а маменька, уже севшая подле отца, отвела глаза в сторону; ее убитый горем взгляд сосредоточился на букете жизнеутверждающих красных гладиолусов, торчавших из позолоченной вазы.

– Признаюсь, я не вчера узнал, что ты читаешь. Я в курсе уже некоторое время, – продолжил папенька. – Но, наблюдая за тем, как менялось выражение твоего ожившего лица и как охотно ты принимала все приглашения в свет, я не вмешивался, – с горечью фыркнул лорд. – Я думал, что ты полностью готова к первому балу Далилы.

– Так я готова, – возразила Лавиния. – За этим я и посещала все званые обеды и балы, и именно поэтому…

– Твои сочинения говорят об обратном, – махнул рукой на тетради отец.

– Я предаю свои чувства бумаге, чтобы освободиться от них! – вскричала Лавиния не в силах сдержать отчаяние. – Это не сумасшествие. Это страсть.

Но красивые слова леди Даксбери теперь, сорвавшись с ее языка, прозвучали нелепо патетично и жалко. Отвращение к самой себе захлестнуло Лавинию, подавило ее дух и стремление бороться.

– Это сумасшествие. – Отец стукнул кулаком по одной из тетрадок с такой силой, что обложка оторвалась от корешка. И встал из-за стола так резко, что тяжелый стул опрокинулся навзничь. – Твои сочинения только подтверждают твое истеричное состояние. То, что ты чувствуешь, Лавиния… это не нормально.

Она была ненормальной.

Она лишь притворялась какое-то время, надевая на лицо маску и симулируя свою адаптацию в Обществе, частью которого она никогда себя не ощущала.

– Гарольд, – жалобно простонала маменька, тронув отца за предплечье.

Лорд сбросил ее руку; его лицо побагровело.

– Я от рождения Гарольд. Можешь не напоминать мне об этом. Выход Далилы в свет намечен на следующую неделю. Мы не можем допустить, чтобы Лавиния проявила свою истерию на глазах у всех. Мы обязаны защитить наше доброе имя.

Маменька напряглась:

– Что ты собираешься делать?

Подтекст, просквозивший в ее вопросе, не на шутку напугал Лавинию.

– Мы все перепробовали с ней, Элен. – Отец провел рукой по голове так, что его седые волосы встали торчком.

В Лавинии закипел гнев, требуя выхода, подстегивая ее наброситься на отца с кулаками. За то, чем он удумал угрожать ей.

– Как вы намерены поступить со мной, папенька? – выдавила из себя Лавиния, невзирая на стеснение в горле.

Краска схлынула с лица отца. С тревожащим спокойствием он поднял стул и опустился на него. Как человек, потерпевший поражение.

– Я считаю, что время пришло, Элен.

– Нет! – замотала головой маменька; ее глаза наводнились слезами: – Пожалуйста, не надо. Я не желаю ей участи своей матери.

Участь ее матери…

Лечебница для душевнобольных!

Сердце Лавинии заколотилось так громко, что его стук заглушил всхлипы маменьки.

Лечебница для душевнобольных…

Девушка не набросилась на отца. Не зарыдала и не кинулась ему в ноги с мольбами. Она не была истеричкой! Несмотря на все, что довелось ей стерпеть и выслушать, она сохранила самообладание лучше папеньки.

И все же потерпела неудачу.

Лавиния больше не могла оставаться в этой комнате, где ее прекрасные слова извращали и превращали во что-то уродливое. Где то, что однажды дало ей свободу, теперь обернулось ловушкой.

Крылья ее поэзии тоже были из воска, осознала Лавиния. И она подлетела слишком близко к солнцу.

Ей не осталось ничего, как только упасть наземь.

Не проронив ни слова, она соскользнула со стула и выскочила из кабинета, едва не повалив Аду, присевшую на корточки у двери и подслушивавшую слова, ей не предназначавшиеся.

Лавиния промчалась без оглядки до своей спальни, влетела внутрь, захлопнула и заперла дверь. И только после этого бросилась на кровать, зарылась лицом в подушку и дала волю слезам.

В голове завертелась строка, дразня ее память.

В тенях смертельного паслена…

Нет, не то…

Как оборванная нить в кружеве, позабытые слова ускользали. Вязь расплеталась, стежок за стежком. Непоправимо. Необратимо. Слова больше не шли ей в голову, осталось только призрачное ощущение строфы, которая должна была сложиться и не сложилась.

Но утраченный стих уже не имел никакого значения.

Ничего не имело значения.

Отныне ничего.

Потому что и Лавиния теперь была не более чем оборванной нитью, поврежденной и отбракованной.

Как ее бабушка.