Февраль 1888 г.

Джордж смертельно болен.

Я пишу эти строки, сидя у постели сына. Свистящий хрип, вырывающийся из глубины его маленькой груди, – единственный признак того, что жизнь еще теплится в теле моего мальчика.

Сайлас говорит, что я сумасшедшая, раз дежурю денно и нощно в комнате сына. Но меня больше не волнует, что обо мне думают и как меня воспринимают другие. Они могут заточить меня в психиатрическую лечебницу, если посчитают нужным, но я отказываюсь отлучаться из этой комнаты, пока Джордж не станет снова жизнерадостным ребенком с румянцем на щечках.

А Сайласу гореть в аду! Ему и его проклятой чернильнице, из-за которой случилась эта трагедия.

Джордж зашел в кабинет мужа когда тот работал. Сайлас утверждает, что сын стал чересчур бойким и энергичным, но такими ведь и должны быть все мальчики. И якобы, носясь по кабинету, опрокинул ненароком чернильницу на какой-то важный документ мужа. Сын однако рассказал мне другую историю. По его словам, Сайлас пришел в ярость из-за его прихода и в порыве раздражения сам стукнул кулаком по чернильнице.

Как бы рьяно муж не сваливал вину на Джорджа и как бы не старался извратить мои слова, но у меня нет никаких сомнений в том, кто виноват в происшедшем.

И кто жертва.

Ох, мой мальчик. Мой дорогой мальчик…

Сайлас вытолкнул его из дома даже без пальтишка, запер входную дверь, несмотря на надвигавшуюся грозу, и велел оставаться на улице. А потом пошел холодный дождь.

Слуги побоялись навлечь на себя гнев хозяина и не отважились впустить моего сына в дом. А бедный Джордж устрашился еще большего наказания отчима и не рискнул пробраться внутрь другим путем. Вернувшись со званого обеда, на который мне пришлось поехать по настоянию мужа, я нашла Джорджа около крыльца насквозь промокшим; губы сына посинели от холода. А к ночи у него началась лихорадка.

Врач ничем не смог ему помочь. Моя служанка изучила всю свою толстенную книгу о целебных средствах и заварила травный чай, который, наконец, сбил жар у Джорджа.

Но ни одна из трав, описанных в этой знахарской книге, не справилась с жуткими хрипами в его груди или неестественной скованностью его тела.

А именно она тревожит меня сильнее всего.

Я опасаюсь за благополучие моего сына.

* * *

Март 1888 г.

Мой сын умер.

Я безутешна. Я сломлена.

Средств, способных утолить боль, истязающую мое существо, нет. Эта боль пожирает меня, заглушает все мои чувства и мысли, не дает мне нормально дышать.

Муж говорит какие-то слова, а я не слышу. Как я могу их услышать, если мои уши заложены и в них звучит лишь неровный стук сердца?

Джорджа положили в сверкающий гроб, который купил для него за большие деньги расщедрившийся Сайлас. Как горько было услышать от мужа про деньги. Эта горечь нивелирует все его попытки раскаяния. Да и он потратил не так много, как утверждает: уж слишком маленький этот гроб. Да и мой мальчик был таким маленьким…

На его похороны пришло мало народу. Из-за ревнивых притязаний Сайласа на мою любовь и привязанность к нему я растеряла даже тех немногочисленных знакомых, что у меня когда-то имелись. Так что оплакали мою неописуемую словами потерю только слуги.

Глубокая могила, вырытая в холодной и черной земле, отняла у меня Джорджа, вырвала из моих рук, не желающих ничего другого, как только ласкать и баюкать его.

Я сижу в его опустевшей комнате, впитываю всю боль в надежде на то, что она лишит меня жизни. И я смогу воссоединиться с сыном.

Смерть неумолима. Она забрала у меня то, что я люблю сильнее всего, а меня обошла стороной, оставив наедине с моими мыслями. Они кружат, кружат, вихрятся в голове – отравленные жаждой отмщения.

Ненависть ровней моей печали; ее лезвие не такое зазубренное. Мой гнев вполне осязаемый и задает мне цель, к которой можно стремиться. А от боли нет спасения, потому что потеря невосполнима.

Будь что будет. Мне терять больше нечего.

Я уже все потеряла.