Мышцы Элеоноры приятно побаливали, пока она спускалась по лестнице вниз. Послеобеденный сон действительно восстановил силы, и она пробудилась с бодрящей энергией.

При сборе в поездку что-то побудило ее положить в дорожную сумку вечернее платье из зеленого бархата. Этот цвет раньше был Элеоноре не по душе. Но сейчас он напомнил ей о растениях, трогающихся в рост после суровой зимы, о нежных побегах, пробивающихся к свету из еще жесткой, не разрыхленной земли.

После успешного освоения приемов самозащиты со шляпной булавкой, женщина почувствовала в себе такой же прилив сил, какой наделяет эти нежные и с виду хрупкие ростки жизнестойким упорством и настойчивостью – качествами, необходимыми для достижения своих целей.

– Этим вечером ты будто стала еще выше ростом, – сказала Роза, сходившая по верхней половине лестницы под ритмичный, согласующийся с шагами шорох ее розового платья.

– Я ощущаю себя более сильной, чем раньше, – призналась Элеонора.

– Если бы я так орудовала шляпной булавкой, то тоже бы почувствовала себя уверенней.

Догнав Элеонору на лестничной площадке, Роза остановилась, поглядела на портрет женщины и слегка передернулась:

– Тебе не кажется, будто она смотрит на тебя?

Элеонора подняла глаза на женщину, лицо которой было поднято ровно настолько, чтобы ее изучающий, пристальный взгляд мог проникнуть за пределы картины. Уголки ее губ опустила печаль, а руки она прижимала к сердцу – словно лелеяла какую-то тайну.

– А вот и они. – Голос леди Даксбери прозвучал прежде, чем Элеонора успела ответить. – Пожалуйста, присоединяйтесь к нам дамы.

Чем ближе подходили они к графине, тем быстрее тускнели светильники. И вот они остались в абсолютно темной гостиной. Плотные бархатные портьеры на окнах были сомкнуты, блокируя доступ даже блеклому лунному свету.

Изящный розовато-лиловый диванчик и другие предметы мебели были отодвинуты в сторону, а освобожденное пространство занял круглый стол с пятью стульями. Рядом стояла женщина в трауре; покров черного кружева затушевывал ее лицо и фигуру.

– Дамы, позвольте мне представить вам нашу спиритуалистку на сегодняшний вечер – миссис Пэриш, – произнесла леди Даксбери тихим, благоговейным шепотом.

Медиум притронулась в молчаливом приветствии к своей шляпе с вуалью и опустилась на стул.

– Пожалуйста, идите к нам. – Взмахнув рукой, графиня позвала Элеонору и Розу к столу, за который уже успела сесть вместе с Лавинией.

Графиня заняла место по правую руку от миссис Пэриш, а Элеонора села слева от нее.

Медиум положила на стол руки, подняв длинные, заостренные пальцы вверх.

– Давайте возьмемся за руки. – Голос у миссис Пэриш оказался тонким и нежным, но даже по нему определить ее возраст оказалось невозможно.

– Хоть я и уверена, что историю этого дома легко узнать. – Леди Даксбери сцепила руки со спиритуалисткой. – Я не сказала ничего миссис Пэриш о том, почему попросила ее приехать.

Элеонора позволила сухой, холодной руке медиума сплетись с ее кистью. Рука Розы, сидевшей с другого бока, показалась женщине очень теплой и мягкой, в сравнении с рукой миссис Пэриш.

В гостиной надолго установилось молчание. Вуаль на шляпке медиума ни разу не колыхнулась, как будто женщина и не дышала вовсе.

– В этом доме много печали, – внезапно проговорила она, хотя ее нежный голос едва нарушил тишину. – В некоторых местах грусть просто висит подобно дымку затушенной свечи. А в других – например, здесь – грусть гнетущая, удушливая. Я тут словно задыхаюсь.

Элеонора не удержалась и окинула взглядом гостиную. Пространство, прежде залитое солнечным светом, теперь было мрачным, унылым и неживым.

– Но ни одна из этих комнат не давит так, как детская. В ней царит всепоглощающее горе. – Рука миссис Пэриш на кисти Элеоноры напряглась так, будто бы от этой констатации ей стало нестерпимо больно.

Женщину захлестнуло ощущение безнадежности. Сидевшая рядом с ней Роза резко вдохнула воздух.

– Вы чувствуете то же, что и я? – спросила миссис Пэриш. – Вы ощущаете гнет ее горя?

– Я чувствую его очень остро. Как такое может быть? – Лавиния окинула встревоженным взглядом сидевших за столом женщин. – Такое впечатление, будто из моей души высосан весь свет.

Элеонора – знакомая с бременем горести – закрыла глаза. Она уже давно для себя поняла: бороться с этим ощущением не стоит. При любой попытке подавить его боль лишь усиливалась.

– Почему детская? – пальцы Розы сжали ее кисть. – Ребенок умер?

– Ребенок выжил. – Медиум замолчала и откинула назад голову; черная кружевная маска скользнула ей на шею, заслонив любой намек на плоть под собой. Как будто на стуле находилась не женщина, а лишь аморфная форма вдовьего траура.

В такой позе миссис Пэриш оставалась несколько секунд. А потом она опустила голову и произнесла:

– Мать – вот, кто ушел из жизни. По собственному желанию.

Кожа вокруг глаз леди Даксбери натянулась; графиня подалась чуть вперед, словно ей не захотелось, чтобы миссис Пэриш почувствовала, как отчаянно она желала узнать больше.

– Что случилось? – спросила Роза.

Медиум наклонила голову набок – как будто прислушивалась к словам, которые больше никто из присутствующих не мог услышать:

– Я с трудом различаю. За завесой нашего мира стыд, он создает плотный, почти непроницаемый барьер. Вы приготовили для меня личную вещь этой женщины, как я просила?

Леди Даксбери подала ей какой-то предмет. Но только когда медиум перевернула его в своей руке, Элеонора разглядела гагатовый гребень для волос – как тот, что она видела у графини.

Миссис Пэриш усмехнулась и бросила гребень на стол. Он громко клацнул при падении, и голос спиритуалистки тоже надтреснул:

– Вы проверяете меня. Да, этот предмет насыщен печалью. Но не по женщине, с духом которой я сейчас общаюсь. – Она вытянула руку, в нетерпении растопырив пальцы.

Уголок рта леди Даксбери приподняла ухмылка. Но на этот раз она передала медиуму кольцо. Камень в центре блеснул как зернышко граната. Едва кольцо опустилось на ладонь миссис Пэриш, как у той вырвался крик – словно ее ударили. Медиум выдернула кисть из руки Элеоноры, накрыла кольцо и зажала между ладонями. А потом испустила дрожащий выдох, и упавшая с черного кружева слеза разбилась о тыльную сторону ее руки.

– У нее был сын. – Тонкий голос медиума задрожал от волнения. – Тот, кого она любила всем своим сердцем. – Миссис Пэриш погладила ободок кольца так, как гладила щечку сыночка Элеонора. – Но после родов ее завлекла в свои сети депрессия. И ввергла ее во мрак безумия, вырваться из которого она не смогла даже ради сына.

Глаза Лавинии расширились еще больше:

– Что же произошло?

– Она пыталась справиться, – продолжила медиум. – Каждый день пыталась. Но подавленность была слишком сильной и всепоглощающей. И в один погожий весенний день – слишком прекрасный, чтобы это можно было вынести, – она поцеловала своего дорогого мальчика, открыла окно… – Внезапно миссис Пэриш положила кольцо на стол перед леди Даксбери – как будто оно испепелило ее изнутри, – и боль прекратилась.

Если медиум и плакала под плотной вдовьей вуалью, то теперь уже не одна. Элеонора провела пальцем по своей щеке, влажной от слез.

– Она не была сумасшедшей. – Ее шепот прозвучал так слабо, что тут же растворился в воздухе.

Но в гостиной было так тихо, что она привлекла внимание всех женщин без исключения.

Внутри у Элеоноры как будто что-то вспыхнуло – жгучая боль за женщину, не сумевшую побороть это глубинное, сбивающее с толку чувство безнадежности.

– Она не была сумасшедшей, – с горячностью повторила Элеонора, нарушив тягостное молчание. – Со мной было нечто подобное. Когда родился сын. Малыш был чудесный, идеальный во всех отношениях. И я была здорова. Телом, по крайней мере. А вот мое душевное состояние… оно изменилось. Меня захлестнула тоска. Каждый день казался унылым. Бесконечным. Невыносимо мучительным.

– Да, – выдохнула медиум.

– Когда я испугалась, что мне этого больше не стерпеть, та мрачная темнота, в тисках которой я находилась, наконец, отступила. – Элеонора покачала головой. – Я не знаю, что вызвало у меня такой упадок духа, но я благодарна Господу за то, что это состояние прошло. А этой женщине не посчастливилось так, как мне.

– Ты переживала из-за того, что думала, будто сходишь с ума? – спросила Лавиния.

– А какая женщина не опасается этого? – с кривой ухмылкой воскликнула Роза. – Если от тебя ждут только милой, пустой улыбки. И любое отклонение в поведении расценивается, как истерия.

– Вот почему мы должны быть сильными и поддерживать друг друга. – Графиня подобрала кольцо и с нежностью провела подушечкой указательного пальца по гладкому золотому ободку. – И мы должны быть сильными также в память о бывшей леди Даксбери, матери моего покойного мужа. Ее история была похоронена вместе с ней. Моему супругу ее раскрыл лишь на смертном одре его отец. Муж так и не понял, почему она так поступила. Я думаю, что именно из-за этого он… – Графиня поколебалась. – Он разными способами пытался превозмочь боль из-за этой утраты.

Леди Даксбери резко повернулась к спиритуалистке:

– Вы можете сказать ей, что мы понимаем ее боль, что она среди подруг? Что вместе мы сила?

Миссис Пэриш положила кисть на руку графини – ту, в которой она держала кольцо.

У Элеоноры появилось ощущение легкости – такое же осязаемое, как и страдание, которое она испытала до этого.

– Она уже знает. – Выпустив руку графини, миссис Пэриш натянула на свои бледные руки черные перчатки. – Благодаря вам она обрела покой.

Через несколько минут, в задумчивости – каждая погруженная в свои мысли – они покинули гостиную.

– Я была на одном спиритическом сеансе ранее, – сказала Роза, когда они начали подниматься по лестнице. – Но тот был откровенным надувательством. А этот показался мне… почти реальным.

Он не мог показаться почти реальным. Потому что состоялся на самом деле! Они действительно пообщались с помощью медиума с прежней леди Даксбери. Элеонора прочувствовала это всеми фибрами своей души.

Внезапно Роза схватила ее за руку.

– Что та…? – Слова замерли у нее на губах: Взгляд миссис Вартон был устремлен на портрет.

Элеонора повернулась лицом к картине и… ее пробрал сверхъестественный холодок.

Если раньше от портрета исходили только боль и печаль, то теперь он излучал тепло и удовлетворенность. Глаза женщины искрились, а уголки рта, казалось, приподнялись. Словно в улыбке.

– Она не выглядела так раньше, – пробормотала Роза. – Ведь правда?

– Я… – Элеонора осеклась.

Потому что картина не изменилась. Глаза женщины по-прежнему смотрели на них сверху вниз, и ее губы оставались расслабленными.

И все-таки… мука ушла, ее сменила тихая радость.

Неужели она, и в правду, сейчас улыбалась?

Но если Розой завладела тревога, то грудь Элеоноры вдруг заполонила надежда. Сила сплотившихся женщин действительно творила чудеса.

Снова оказавшись в своей комнате, она покопалась в нижнем белье, которое привезла с собой, и извлекла дневник леди Даксбери. Ей и в голову не пришло бы стащить его из лондонской библиотеки графини, если бы не поручение: добыть информацию о леди Мэддлсон. А до той главы дневника, где о ней говорилось, Элеонора еще не добралась.

Отчаянно желая найти то, что ей нужно было узнать, женщина открыла синюю кожаную обложку и принялась читать.