Всю ночь меня преследовали во сне ледяные глаза и красные губы Селии Марсович. Отказать человеку в последней просьбе – это вовсе не пустяк. Я не знаю, что с ней будет, – да меня и не волнует ее судьба, – но все не так просто: у нее есть кое-что нужное мне. Числа больше помочь не могут. Сердце меня обманывает, и схватка продолжается. Я ворочаюсь с боку на бок, потею и вскрикиваю. Сражаюсь. Анализирую.
Почему она выбрала меня? Почему отпустила?
На эти вопросы может ответить только сама Мадам.
К утру я принимаю решение: встретиться с ней в последний раз. Если я получу ответы на свои вопросы, то, возможно, смогу навсегда похоронить Мадам.
Когда мы с Каем приезжаем в тюрьму, полицейский протягивает мне отчет:
– Держи. Ты захочешь это прочитать.
Женщина на фотографии выглядит намного старше. Бледная, покрытая веснушками, без макияжа, с растрепанной прической – пугающее зрелище.
– Селия связана с домом престарелых в Австралии через женщину, которую считала матерью, поскольку та когда-то о ней заботилась, но понятия не имела о ее преступлениях. У женщины была пятая стадия деменции, когда Селия привезла ее в дом престарелых. И с тех пор Селия избегает Австралии.
Из-за толстой металлической двери выходит другой полицейский:
– Пора.
Я засовываю отчет в карман, чтобы почитать позже. Нащупываю ладонь Кая и сжимаю ее. Он берет меня за плечо:
– Я могу пойти с тобой.
– Нет. Я должна встретиться с ней один на один.
Едва волоча ноги, я иду по коридору. В пустых коридорах царит жутковатая тишина, только немые вопросы словно отдаются эхом и отражаются от стен. Мадам знала, что я буду на выставке. И хотела, чтобы мы с ней убежали вместе. Чего она хочет теперь?
Сердце начинает стучать быстрее.
Я в безопасности. Она больше не может мне навредить.
На этот раз я забрала у нее все: жизнь, деньги, Льва, преступления. У нее не осталось ничего, кроме боли.
А если бы я могла забрать и боль тоже, то забрала бы?
Эта мысль ударяет обухом по голове. Именно такой вопрос мог бы задать Ред. Задыхаюсь и поеживаюсь. Хочу ли я увидеть, как Мадам умирает?
Нет.
Не хочу больше видеть ничью смерть.
Приближаясь к камере Мадам, я про себя молюсь, чтобы она проявила раскаяние. Изменения возможны. Не исключено, что если дать Селии второй шанс, то и она тоже изменится.
В конце коридора на большой белой двери висит табличка с надписью: «Одиночная камера строгого режима». Полицейский проводит меня внутрь. Хотя Селия находилась здесь уже несколько дней, в воздухе до сих пор витает едва уловимый аромат ее духов.
Возле камеры стоит пластиковый стульчик, похожий на детский. Я сажусь. Поначалу Селия меня не замечает. Я наблюдаю, как она ковыряет свои ногти. Лицо у нее белое как простыня. Красные волосы кое-как собраны в пучок на макушке так туго, что кожа лица неестественно натянута. Без макияжа морщины и веснушки заметны как никогда. Интересно, сколько ей лет на самом деле? Щеки у нее влажные – неужели плакала? Вот уж это вряд ли.
Охранник нажимает кнопку звонка возле двери камеры. Селия медленно поднимает голову и смотрит на меня.
– Октавия? – выговаривает она, заикаясь. Глаза у нее темные и полные слез. – Я знала, что ты придешь.
Она подползает к решетке и вцепляется в прутья, словно запертый в клетке зверь. Она ведет себя как ребенок, а вовсе не как всемогущая женщина, которую я знала, обвешанная золотом и драгоценностями, отдающая приказы щелчком пальцев. Однако она не выглядит испуганной. Ее слова звучат в моих ушах: «Если они поймают меня сегодня…»
– Подойди ближе. – Она кладет ладонь на стекло. – Хочу убедиться, что вижу тебя наяву.
Нет никакого логического объяснения, почему я приложила руку к ее ладони. Несмотря на стекло, я почувствовала исходящий от нее ледяной холод. Отдергиваю руку, пока Селия еще чего-нибудь не удумала.
– Селия, почему я? Почему ты выбрала меня? Когда все те другие девушки… – В горле встает огромный ком. Мне не хватает духу высказать ей все остальное. – Почему ты отпустила меня тогда, на выставке?
Пальцем она рисует в воздухе что-то похожее на цифры. Даже не знаю, сколько времени прошло, прежде чем она заговорила снова:
– Ты – это я. – Она вглядывается в меня сквозь решетку. – У тебя есть мой дар – тот самый, который украли у меня.
Неужели я правильно поняла, что она сказала? Мои глаза округляются, когда я осознаю смысл ее слов. Я словно знала все это время, что у Селии было нечто подобное мне, что мы в чем-то равны. Все ее навязчивые идеи, ненависть и гениальность всегда были при ней.
– Да, Октавия. Теперь ты понимаешь. Я, как и ты, была вундеркиндом. – Ее глаза загораются. – Но в отличие от тебя мне повезло гораздо меньше. В девять лет я осталась сиротой. Всем было наплевать и на меня, и на мой дар. Никому не было дела до того, что мой мир наполняли числа. Два года я выживала только благодаря своему дару, пока меня не приютила соседка, нежная и добрая женщина. А вот муж у нее был насильник… Октавия, мужчины опасны. Тогда я поняла, что должна использовать свои способности, чтобы стать быстрее и умнее. Но он был сильнее. И после каждого раза, когда он ко мне прикасался, мои способности слабели. Когда мне исполнилось семнадцать, я его перехитрила. Научилась избегать опасности, делать деньги и мстить. Научилась быть великой. Только мысли о возвращении моего дара не давали сойти с ума. Зло или добро ничего не значили.
Атмосфера в камере изменилась.
– Презирала всё и всех… пока не появилась ты, – продолжила Селия. – Я сразу же узнала его – твой дар. То, что ты делала в компании своего отца. У тебя были мои числа. Но ты была чиста. Сначала я хотела покончить с тобой, но не смогла. Это было бы все равно что наложить руки на себя саму. Я поклялась защищать тебя, чтобы с тобой никогда не случилось ничего плохого. Чтобы никто не смог причинить тебе боль, как причиняли боль мне. Я выбрала тебя, Октавия. Ты должна была унаследовать мою империю. Стать моим успехом.
Селия улыбается. Я не могу понять, доброта это или чистое безумие. Неужели она не понимает, что ее извращенное представление о моей безопасности оторвало меня от семьи?
– Октавия, мы с тобой одинаковы. Разве ты не видишь? Я впустила тебя в свой дом, обеспечивала, окружала заботой. Любила тебя так, как никогда никого прежде. – Селия дрожит, словно жертва землетрясения при воспоминаниях о том, как рушились стены. – Когда я отправила тебя к Королю, я впервые в жизни испытала сожаление и чувство вины. Я навредила той, которую обещала спасти. Твоя кровь была на моих руках. После своей «смерти» ты была повсюду. В компьютере, на улицах, в моих снах. Понемножку я умирала каждый день, но затем вновь зажегся свет. Ты оказалась жива. Выставка стала для меня последним шансом. Если я позволю тебе жить, то и сама тоже останусь жива.
Слушая ее, я ушам своим не верила. Я хорошо научилась распознавать ложь, но сейчас все звучит как правда. Селия – жертва, как и я. Она много лет страдала. Она словно узел, скрученный и туго затянутый, удушающий, но где-то внутри добро борется за искупление.
– Ты сказала, что дашь мне то, что для меня важнее всего? – спрашиваю я, хоть и не уверена, что способна справиться с новой порцией информации.
– Твоя семья жива, – отвечает она с таким видом, будто слова причиняют ей боль.
– Это я уже выяснила.
Она смотрит остановившимся взглядом, словно говорит кто-то другой.
– Я соврала о… – Селия ковыряет свои короткие, обкусанные ногти, – о твоем отце.
– В чем именно? – Сердце так бухает в ребра, что вот-вот их сломает.
– Он никогда не переставал любить тебя. Он потратил все деньги, пытаясь тебя найти, но я не могла ему доверять. Ведь он мужчина.
Она выплюнула это слово, как будто ядовитую жабу.
– А моя сестра?
– Она понимала, что ее действия отразились на тебе, но не знала, как именно. И винила во всем себя. Мне нравилось наблюдать за ее страданиями.
Сердце вспыхивает огнем. Почти два года я верила, что папа расстался со мной, словно с разменной монетой. Что Мара меня ненавидела и никогда не сожалела о сделанном. А теперь будто спала пелена и небо прояснилось. То, что раньше было в тумане, стало отчетливо видно.
Наше время почти истекло, а мои эмоции бурлят кипящей лавой.
Селия моргает. Взгляд снова полон безумия.
– Ты сохранила дар?
– Не совсем, – отвечаю я.
– Кто это сделал? Когда я выйду отсюда, я клянусь… – рычит она, внезапно становясь на мою защиту.
– Ничего подобного. Он просто оставил меня.
Впервые с тех пор, как я потеряла свои способности, я чувствую внутри не пустоту, а тепло. Из всех людей, с которыми я могла бы поделиться мыслями, я сейчас разговариваю с Мадам.
– Очень странно не видеть повсюду числа, – начинаю я. – Впрочем, теперь я понимаю, что они мне не нужны. Они научили меня тому, что есть в моем сердце. Я знаю, на что способна. Знаю, кто я. Вижу опасности, но больше не боюсь рисковать. Мне не требуются способности вундеркинда, чтобы заявить о себе. И мне никогда не требовались способности вундеркинда, чтобы сделать верный выбор.
С моего сердца падает камень.
– К тебе это тоже относится. Наши способности изменяются, но мы их никогда полностью не теряем. Ты родилась с даром и получила большую власть даже после того, как его потеряла. Когда ты была Мадам, то предпочла использовать свой дар не во благо, а во зло. Но тебе выпал второй шанс, Марьям. Ты можешь измениться, если захочешь. Та маленькая девочка может вернуться.
Ред считал, что любой человек может стать лучше, если захочет. И прямо сейчас я тоже в это верю.
– Марьям была мертва слишком долго. На ее место пришла Селия. А Мадам управляет ими обеими.
– Нет! Не верю! – решительно возражаю я. – У Марьям есть шанс. Как и у Джозефины. – Слова, слетающие с моего языка, удивляют меня саму. – Я могу свидетельствовать в суде, что ты раскаялась и хочешь измениться. Это может повлиять на приговор.
– Ты сделаешь это ради меня? – В ее вопросе проскальзывает что-то хрупкое и детское.
– Сделаю.
На мгновение в ее глазах вспыхивает искорка. Тот самый огонек, который я иногда видела: маленькая девочка, которая очень хочет, чтобы ее баюкали, любили и простили. Мое сердце разрывается в клочья. Не задумываясь я снова протягиваю руку к стеклу. Маленькая девочка улыбается.
Смотрю на свои пальцы и не верю своим глазам. Моя тюремщица, источник всех моих страданий, женщина, которая нанесла мне глубокие раны… Как я могу протянуть ей руку? Простить ее? А я протягиваю и прощаю. Я могу. Это мой выбор.
Когда мне уже кажется, что Марьям приложит ладонь к моей, маленькая девочка исчезает из ее глаз. Она со стоном приходит в себя – взрослая, опытная и бессердечная женщина. Отталкивает протянутую мной руку. Ее взгляд становится ледяным. Эта женщина не прислушается к голосу разума.
– Я не просила меня спасать, Октавия! – огрызается она. – И без тебя полно людей, готовых это сделать. Можешь идти.
Появляется охранник. Момент истины миновал. Ее единственный добрый поступок завершен.
– Марьям, погоди…
– Нет. Я позволила тебе жить. Но ты никогда не избавишься от меня, Октавия. Мы соединены навсегда. Мы снова найдем друг друга.
– В тебе есть силы измениться!
Мои слова она пропускает мимо ушей и кричит охраннику, чтобы он увел меня.
Ухожу, испытывая головокружение.
Прежде чем мы добираемся до последнего коридора, я прошу полицейского дать мне минутку. Опускаюсь на холодный металлический стул и достаю из кармана отчет полиции о Марьям. Там статья про Селию – вундеркинда, получившего награду в Стамбуле. Смотрю на фотографию, и меня бросает в дрожь. Я могла бы быть той девочкой на фото. Улыбка до ушей, блестящие глаза, в которых горит надежда на будущее. Как больно! Замираю. А ведь это я и есть. Меня тоже похитили. Из-за нее.
Читаю отчет:
«Марьям Матаар. Одаренная девочка, которая с девяти лет осталась сиротой, была продана и подвергалась жестокому обращению. В семнадцать лет убила своего похитителя. Несколько лет жила в Европе, затем в Соединенных Штатах и девяти других странах. Знает девять языков, занималась торговлей людьми почти двадцать девять лет».
Я смотрю стеклянным взглядом в белую стену. Перед мысленным взором встают ужасные картинки издевательств над маленькой и беспомощной Селией. Боль в глазах, которую она тщательно научилась скрывать. Печаль в глубине сердца. Извращенное желание защищать меня. Неловкие попытки меня любить. Слезы наворачиваются на глаза.
В конце концов встаю и молча ухожу, переполненная противоречивыми эмоциями. Пусть Мадам примет решение измениться! Хотя шансы невелики, я надеюсь, что в тюрьме найдется еще один Ред, готовый сделать для Мадам то, что сделал мой духовный наставник для меня.