Когда с моих глаз сняли повязку, я осмотрелась. Порт был похож на кладбище для заброшенных зданий, старых проржавевших лодок и ветхого маяка, который Король использовал в качестве сторожевой вышки. Когда-то здесь явно был пирс, а теперь от него осталась только полоса сломанных досок. Море шумело где-то рядом, но вид на него закрывали деревья, речушка и уродливый склад.
Глубокий вдох. Здесь в воздухе висели запахи химикатов и угля, а также удушающий запах соли, но все равно это было лучше, чем то, чем я дышала в туннелях Прэтта.
Спускаясь по ступенькам здания № 7, следуя за охранником Санем в подземелье, я не могла унять дрожь. Никто бы в жизни не поверил, что под этой пустошью спрятан запутанный лабиринт старых туннелей. Судя по обветшалости стен, я была готова поспорить, что если провести оптическое датирование[39], то оказалось бы, что туннели здесь не просто старые, а очень древние.
Пусть тут сыро, но после очередного дня, проведенного за незаконным присвоением чужих денег для своего хозяина, я безропотно последовала за Санем. В подземных коридорах мы проходили мимо разных жуликов, которые жили в этой странной частной тюрьме и притоне одновременно. В первом отсеке с камерами несколько китайцев отложили игральные карты и уставились на меня. В Прэтте было всего несколько женщин, поэтому не имело значения, что мое тело все еще было юным и неразвитым. Когда я проходила мимо камер, китайцы смотрели мне вслед, упиваясь теми изгибами, которые у меня все же были.
– Когда уже она подрастет, чтобы мы могли по-настоящему на нее полюбоваться? – спросил один из них у охранника.
Как отвратительно! Я вздрогнула от отвращения и плотнее запахнула куртку.
В моей голове звучали слова Реда: «Никто тебя не уважает. Здесь нужно заслужить уважение». Теперь понятно, что он имел в виду. В Штатах меня часто считали старше, чем я была на самом деле, из-за манеры говорить или из-за того, о чем я говорила. А эти мужики видели только плоть и кости, и я вспомнила, что я до сих пор совсем еще молоденькая девчонка.
Дальше был отсек, где держали нескольких русских и азербайджанцев, которые делали ставки на драки. Они прижались лицом к решеткам, чтобы посмотреть, кто идет. Убедившись, что это не Король, они вздохнули с облегчением и вернулись к своим состязаниям пота и крови.
Когда мы добрались до моего отсека, старик по имени Ред разговаривал с одним из охранников. Они говорили не на стандартном китайском, который еще называется путунхуа[40], а на каком-то диалекте. Я уже в третий раз слышала, как Ред использует какой-то другой язык, не считая английского. Интересно, сколько же языков он знает? И почему оказался здесь? Что ему известно об этом месте?
Ред заметил, что я вернулась, и попрощался с охранником. Посмотрел на меня долгим взглядом, прежде чем подойти. На его лице и ушах были темные пятна – скорее всего, следы обморожения. Зубы пожелтели. Казалось, все его тело развалится на части, если попадет под лучи солнца. Должно быть, ему здесь несладко приходилось. Хотя надо признать, что глаза у него оставались ясными и безмятежными.
Он вытащил из кармана коробочку. Она раскрывалась, превращаясь в шахматную доску. Ред расставил фигуры:
– Сыграем?
Я взглянула на доску. Он совсем спятил. Меньше всего на свете мне хотелось устроиться поудобнее и развлекаться играми или ставками на что-то, как делали здесь все остальные, – даже если Ред не такой противный, как другие пленники. Я думала, он чем-то от них отличается, но, возможно, он просто старик, который сошел с ума от жизни взаперти в этой крысиной норе.
– Нет, спасибо, – разочарованно ответила я.
– Могу научить, если хочешь.
Почему-то я разозлилась. Король знал, что я умная, но остальные понятия об этом не имели, и мне дико надоело быть жалким котеночком, которого все пинают.
– Зачем же? Я умею, – высокомерно бросила я. – Для меня шахматы – это даже слишком просто.
– Слишком просто? – Он потер подбородок. – Ага…
– Это игра из чисел и вероятностей, – объяснила я. – Нужно предсказать ходы противника. Слишком просто.
– Вот как… а ты и правда особенная. Но ты забываешь, что каждая игра отличается от других, потому что у каждого короля и королевы есть свои слабости, а у каждой пешки – свои сильные стороны. Что, если я тоже хорош в предсказании ходов?
– Мне это неинтересно.
Его прищуренные глаза словно пронзали меня насквозь.
– Ага. Тогда что тебе интересно – золото? – произнес он долгим протяжным мурлыканьем, будто размышляя вслух. – Король держит тебя в отдельной камере. Защищает тебя. Для него ты золото. Как по-твоему, какого именно вида? Золото бывает очень разное.
Упоминание о золоте вернуло мои мысли к Селии, и я по-настоящему психанула.
– Перестань говорить о золоте! Ненавижу золото! – заорала я. Нашелся тут еще один жадный психопат, помешанный на золоте. – Я ненавижу деньги! И ненавижу людей, которые их любят. Ты такой же, как они все. Ты спрашивал, чего я хочу? – Я повысила голос. Ярость целиком заполнила мою камеру размером восемь на пять футов[41]. – Я хочу вырваться из этого Богом забытого места – и хочу, чтобы ты оставил меня в покое!
Вскочила на ноги и попятилась в угол своей камеры, глотая слезы и ожидая, когда Ред уйдет. Я хотела держаться подальше от всех, как делала у Мадам. Оглянулась через плечо, думая, что Ред бросит какое-нибудь грязное замечание и вернется к себе, но ошиблась. Он выглядел совершенно спокойным, никакой мстительной реакции в ответ на мой выпад, от которого я раскраснелась. Убирал шахматные фигурки на место, машинально вытирая каждую, и не проявлял ни капли злости. От этого я почувствовала себя еще хуже.
Ред встал и прислонился к решетке моей камеры. Мы пристально смотрели в глаза друг другу.
– Ты боишься обстоятельств, в которых оказалась, больше, чем саму себя. Чистое золото не боится огня – оно стойко переносит пламя. И в конце концов будет сиять ярче солнца, а солнце нельзя посадить в клетку.
И пошел обратно к себе в камеру.
Три недели его слова пылали в моем сознании. Чистое золото не боится огня… Больше, чем боишься саму себя… Что он имел в виду?
Его камера была рядом с моей, но с того дня мы друг с другом не разговаривали. Отчасти потому, что Король забрал меня из Прэтта для финансовых операций, потом заставил работать над несколькими инвестициями в другой камере, возле прачечной.
Когда я в следующий раз увидела Реда, он писал мелом на стене. Наблюдая за ним, я усваивала язык и уже могла распознать сто иероглифов. Мне хотелось спросить, что они означают, но я не стала. Напротив, избегала его взгляда, потому что чувствовала, что он писал это для меня. «Чистое золото, – сказал он. – Есть самые разные виды золота».
Может, он и псих, но явно знал про это место что-то, чего не знала я, и по неизвестным мне причинам хотел поделиться со мной информацией. Числа вихрем кружились в голове и в конце концов сплелись в идею того, чего я хотела на самом деле.
Король уехал в Шэньчжэнь, а оттуда через границу в Гонконг – с сорока тысячами, которые я заработала для него во вторник. Неделю можно не задумываться о том, какие преступления он готовил. Подходящее время, чтобы поговорить с Редом.
Если признаться честно, то моей главной мотивацией могло быть желание поговорить хоть с кем-то. Кроме нескольких слов на английском, которыми я перебрасывалась с Королем (а они не считаются, потому что ограничивались «да», «нет» или числами), я ни с кем не общалась. Ред был единственным, кто достаточно хорошо знал английский, чтобы поддержать беседу по-настоящему.
Он увидел, что я помахала, и подошел ко мне.
– Гм… в прошлый раз… – попыталась я извиниться.
– Проехали, – ответил он.
Я кивнула и собралась с духом, чтобы задать вопрос.
– Откуда вы знаете, что говорят остальные заключенные?
– Я говорю на многих диалектах. А еще по-английски, как ты слышишь.
– А как вы их выучили?
– Хороший слух и несколько лет усилий. Я учитель.
– Вы хотите сказать, были учителем? – Я кивнула на решетки.
– Все еще учитель. Решетки не меняют твою сущность.
Он снова принялся что-то писать.
– Что вы пишете?
– Классические китайские стихи. Про то, что даже крохотный цветочек имеет свою цель в нашем огромном мире. – Он отложил мел. – А в чем твоя цель?
Я посмотрела на три стены и решетку передо мной.
– У меня ее нет.
– Так не бывает, – возразил он. – У каждого из нас есть цель, если мы готовы ее найти.
– Может быть, я найду, если вернусь в Америку.
– А, Мэйго[42]. Прекрасная страна. А ты уверена, что у тебя нет цели здесь?
– Не обижайтесь, но если бы я могла, то уехала бы прямо сейчас – и никогда сюда не возвращалась.
Он нахмурился. Меня пронзило болью. Он ведь мне ничего не сделал…
Морщинки вокруг его рта разгладились.
– Ага. Китай и Америка очень разные. Солнце и луна тоже очень разные, но оба приносят в мир свет. Возможно, со временем ты это увидишь. А чего ты хочешь прямо сейчас?
– Я хочу, чтобы вы меня научили. Хочу то уважение, о котором вы говорили. Хочу знать китайский, диалекты, поэзию и понимать разговоры в Прэтте.
– Зачем? – На его лице не дрогнул ни один мускул.
– До того как попасть сюда, все, чего я хотела, – это найти цель. Но ее у меня забрали. А теперь все, чего я хочу, – получить свою жизнь обратно.
Незачем объяснять, что мне понадобятся союзники и знание китайского, чтобы вырваться отсюда. Придержала язык и не раскрыла главный источник моей боли – Мадам, – промолчала и про свою готовность свернуть ей шею любой ценой.
Но Ред ведь не слепой, он видел огонь ярости, пылающий в моих глазах. Он почесал в затылке, обдумывая свое решение. На его губах появилась торжественная улыбка.
– И когда же ты собираешься начать?
– Сейчас!
Он прищурился. Казалось, его глаза полностью закрыты.
– Хао[43].
Он взялся за мелок:
– Урок первый. Меня зовут Ред, но ты будешь называть меня дедушкой.
Я презрительно фыркнула и пробурчала:
– С чего бы это? Вы мне не дедушка!
Посмотрела на дыры в его куртке и на разваливающиеся башмаки.
– Культуру и язык невозможно отделить друг от друга. – Он не сводил с меня глаз. – В противном случае ты будешь говорить, но никогда не будешь понимать.
В моем мире слово «дедушка» означало очень близкую связь, за которой стояли дни рождения, футбольные игры и семья – хотя теперь упоминания о семье были подобны ножу, вспарывающему нутро.
Но с точки зрения логики, ради изучения языка, это было вполне разумно – и я хотела научиться.
– Ладно, – неохотно согласилась я. – Но я все равно не понимаю.
– Ты не умеешь уважать старших, – объяснил он. – Я достаточно стар, чтобы быть твоим дедом. Поэтому ты должна относиться ко мне с уважением и почтением. Если ты будешь называть меня Редом, то мы будем на равных, это неуважение ко мне. Я позволяю тебе это, потому что ты не китаянка. Только тогда, когда ты сумеешь назвать меня дедушкой, мы сможем начать уроки. Теперь понятно?
– Да.
Я сглотнула. Судя по выражению его лица, он хотел получить доказательства. Слово застряло у меня в горле. Ред ждал.
Уставилась на какую-то выбоину в цементе, словно трещина притягивала меня.
– Да, дедушка, – в конце концов, запинаясь, выдавила я.
– А я в свою очередь буду называть тебя внучкой. И здесь ты будешь мне как родная. Я буду учить тебя всему, что знаю сам, и буду любить тебя, словно ты моя плоть и кровь.
Вздернув голову, я заметила его отцовский взгляд. Любить? Многие месяцы я ни от кого не слышала этого слова. И уже забыла, что оно существует. Лгала про его весомость, про заключенную в нем потребность, про власть, которой оно обладает. Я говорила себе, что любовь – это фантазии, тогда как на самом деле отчаянно в ней нуждалась.
Сразу же нестерпимо захотелось на ручки к маме. Захотелось услышать ее голос. Чтобы она прижала меня к себе и сказала, что любит меня. Это слово мячиком заскакало в сознании и полностью поглотило мои мысли.
Любовь. Любовь. Любовь. Любить. Быть любимой.
В моих расчетах мчалась бесконечность – один путь с двумя петлями, которые вечно гоняются друг за другом. Безграничный мир. Пока он кружился, мое сердце горело огнем и застывало в лед. Меня застрелили, я умерла и воскресла. Я испытывала голод и жажду, ощущала храбрость и исступление. Словно прибой, наступающий и отступающий, я не могла управлять собой. Предполагается, что любовь должна быть бесконечной. Любовь была создана, чтобы длиться вечно. Так почему же я одинока?
Горячие слезы оставили след на щеках, и я протянула руку. К маме. К папе. К кому-нибудь. Но все они ушли. Я потеряла всех, кого любила, и Ред увидел это в моих глазах.
Он наклонился ко мне. Его теплая и легкая старческая рука протянулась через решетку и опустилась на мое плечо.
– Да, внученька. Любовь. Мы созданы для нее. Чтобы стать с ней единым целым. Без нее мы умрем. Это самый важный из всех уроков, – сказал он. – Ну что же, давай начинать.