Последнее, что я помню, – это руки Короля. Грубые, твердые, преступные. Руки, которые уже убивали. Руки, которые сейчас убьют меня. Руки, которые держали меня под водой – 60 секунд, 70, 80…
Мое горло сдавили самые мерзкие руки на планете. Меньше чем через 10 секунд вода зальет легкие, и я утону. Важные даты – день рождения Лили; годовщина свадьбы родителей; день, когда я научилась плавать, – бурлили в голове, пока я боролась за жизнь.
Меня пронзило фейерверком боли, когда на лице лопнули кровеносные сосуды, но это мелочь по сравнению с горящими огнем легкими – в них попала вода.
Уф! Король меня вытащил.
– Почему Мадам тебя так выделяет? Что ты делала для нее? Почему она отправила тебя ко мне?
Я слышала вопросы. И была готова отвечать, но у меня голова шла кругом, и я никак не могла откашляться. Прежде чем я успевала отдышаться, меня снова окунали под воду – 30 секунд, 40, 50…
Мама плавала в воде рядом со мной. Недостаток кислорода вызывал у меня галлюцинации. Мамин взгляд говорил, что нужно продолжать бороться. Продержаться еще минуту. Ответить на вопросы Короля.
Меня вытащили из воды, схватив за горло. Я рухнула на колени, содрогаясь в конвульсиях. С вероятностью 85 процентов травмы гортани помешают мне говорить. Из легких выплеснулась вода. Я задыхалась и отплевывалась, все еще наполовину захлебываясь, все еще борясь за каждый вдох, все еще вычисляя, побьет ли смерть вероятность жить с Королем.
Он ударил меня по лицу тыльной стороной ладони. Боль, смешанная с числами, разорвала мой мир, в котором есть только два варианта: я хочу умереть или я не хочу умереть.
– Последний шанс рассказать мне все, малявка! – зарычал Король. – Или твое следующее свидание с водой станет последним!
Постукивание. Все, что я могла сделать с числами, раскручивающими вероятности в моей голове, – это стучать. По ноге. По полу. По губе. Я стучала, но все же сумела выдавить хриплый, задавленный шепот:
– Деньги. Я делала ей деньги.
Насколько получалось через поврежденную гортань, я рассказала ему все, что он хотел знать.
Когда я закончила, он потер руки, словно нашел золотую лампу с джинном внутри. Как только алчность охватила Короля, приказ Мадам убить меня был тут же забыт. Теперь я вошла в логово другого дракона, и его гора золота уже начала расти.
– Тебе повезло, я оставлю тебя себе, чтобы проверить твои способности.
На его лице расплылась жестокая улыбка. Еще через 60 секунд утопления в качестве инициации я стала работать на него.
38 дней спустя…
В туннелях Прэтта было темно, сыро и холодно. В нос били запахи сигарет, пота и плесени. Я на ходу закрыла лицо рукавом.
Мы подошли к концу коридора и миновали еще один пост охраны. В этой части туннеля находились две комнаты, отделенные от остальных. Одна камера пустовала, в другой буду жить я. Каждый раз, когда я туда входила, мне казалось, что я получаю смертный приговор. За моей спиной громко и тяжело лязгал замок. С такой окончательностью, словно на мою могилу ставили надгробный камень.
Зато снова могла говорить, но не могла здесь дышать.
Моя одежда – та же кожаная куртка, серые джинсы и свитер, которые я надела в день, когда меня привезли от Мадам, – оставались сухими уже 38 дней, но я до сих пор чувствовала себя промерзшей до костей. Ужас теперь всегда жил в моем теле. Я стала нервной.
Ничего не ощущала, помимо дрожи в руках. Я одеревенела. Как только я поняла, что Король пощадит меня, если я буду приносить ему много денег, я продала свою душу. И работала из страха, как и все остальные, кто работал на Короля.
Боль в животе вынуждала меня поесть, однако еда не вызывала аппетита. Я пыталась поиграть здесь в ча́ек, но это не сработало. Возможно, дело было в том, что я редко видела небо.
Мои глаза настолько налились кровью, что я потеряла зрение. Я рухнула на металлическую койку и натянула тонкое одеяло на свое костлявое тело. Темнота свернулась вокруг меня. Даже числа не занимали мой ум. Я уже 463 раза пересчитала все в этой комнате и в коридорах. Мой ум уже спал. Я соскользнула в забытье, надеясь, вопреки всему, там и остаться.
Через пару часов холодного, беспокойного сна, я проснулась оттого, что через решетку соседней камеры на меня уставилась пара глаз.
Отпрянула назад, избегая прямого взгляда. Они казались не глазами, а руками, протянувшимися ко мне, – и я не знала, хотели они помочь или навредить. Я испугалась, но когда посмотрела снова, то не могла отделаться от его взгляда. Он не был темным и глубоким, как у Селии. Или злобным и пожирающим, как у Короля. Может, я бредила и наполовину спала, но этот человек испускал сияние, словно свеча в ночи. Он не шевелился, внимательно изучая меня, словно использовал обостренное шестое чувство. Интересно, что он увидел во мне?
Он медленно встал и открыл дверь своей камеры. На долю секунды я задумалась, как вышло, что дверь оказалась не заперта, но быстро вычислила, что он заговорит с вероятностью 84 процента. Сил у меня было мало, но я спустила ноги с кровати и села, вцепившись в одеяло. Лицо незнакомца исказилось. Увиденное причинило ему боль. Так я получила ответ на свой вопрос: похоже, я выглядела даже хуже, чем чувствовала себя.
Он подошел к двери моей камеры и схватился за решетку.
– Ты можешь доверять мне.
Вот и все, что он сказал – тихо, с почти идеальным английским произношением, – а потом вернулся на свою железную кровать и лег.
Тогда я поняла, что он мне приснился, потому что это было уж слишком хорошо, чтобы оказаться реальностью. Я не знала, смогу ли снова поверить кому-нибудь когда-нибудь.
Утром вернулся охранник Сань и поставил передо мной чашку водянистой рисовой каши.
– Кто это? – спросила я, указывая на соседнюю камеру.
Сань оглянулся через плечо:
– Ты про сумасшедшего Хуна?
– Он пленник или кто-то из своих? Его камера не заперта.
Охранник Сань ничего не ответил и даже не взглянул на меня, а просто засмеялся и ушел. Я схватила миску и с трудом стала проглатывать еду ложка за ложкой.
Следующие три дня старик покидал свою незапертую камеру и возвращался обратно, всегда посматривая на меня. Он внимательно наблюдал за мной, особенно когда охранник Сань иногда уводил меня днем, чтобы я поработала на Короля.
На четвертый день старик подошел к моей камере с маленькой белой миской в руках. К моему удивлению, он предложил ее мне.
– Будешь рисовую кашу? – Он сел на землю рядом с решеткой и просунул миску между прутьями. – Меня зовут Хун Руй. Можешь называть меня Редом[37].
Не удержалась и посмотрела на миску, потому что умирала от голода. К моему разочарованию, в ней было то же самое, чем меня кормили последние три дня, – водянистая разваренная рисовая каша. Сифань[38], как китайцы это называют. Никакого вкуса, едва теплая и по консистенции как детское питание. Сверху лежал какой-то волокнистый зеленый овощ, скользкий, как морская капуста, и остропахнущий, как будто его мариновали. Вчера вечером меня от него затошнило. Я поджала губы и сморщила нос от запаха.
Старик заметил выражение моего лица. Я не хотела выглядеть неблагодарной или проявить отвращение, я просто не переваривала такую еду. Меня от одного ее вида уже наизнанку выворачивало.
– Сытый отказывается от меда, – тихо произнес старик, поднося миску к своим губам, – но даже горькая еда кажется сладкой, когда голоден.
Он с шумом втянул в себя жидкую кашицу и ушел.
Его аналогия была очевидна, но на меня произвела противоположный эффект. Теперь я думала про мед, а потом про масло и теплый тост. В животе заурчало. Я вспомнила, насколько в самом деле проголодалась, и остаток дня проклинала себя за то, что отказалась от возможности наполнить желудок дополнительной едой.
На следующий день старик снова пришел. Я отступила к задней стенке камеры. Он присел на корточки возле решетки.
– Почему ты здесь?
Я промолчала. Король запретил что-либо рассказывать кому угодно из страха, что Мадам узнает о нарушении ее приказа. Кроме того, мне показалось странным, что старик разговаривает со мной, потому что ни один другой человек в этой подземной тюрьме на меня внимания не обращал.
Не получив ответа, он достал из грязного кармана кусок мела и принялся рисовать строчку символов на полу. Надо полагать, он писал что-то, но для меня все китайские иероглифы выглядели одинаково – пока я не присмотрелась поближе.
Его рука двигалась сверху вниз, слева направо – и в расположении черт появилась закономерность. Я начала расшифровывать некоторые черточки слева от каждого знака. Нравилось мне это или нет, мой мозг присваивал числа разным частям иероглифов. Я склонилась ближе, продолжая наблюдать. И даже получила определенное удовольствие. Возбуждение. Язык – это головоломка. У меня появилась первая переменная в новом уравнении. Я училась.
Ред заметил, что я наблюдаю, и остановился. Встал. И снова впился в меня пристальным взглядом, пытаясь установить контакт.
– Ты умеешь читать?
Не издаю ни звука.
– Мой английский звучит как немецкий? – Он притворился, будто проверяет свои уши.
В тишине покачала головой.
– Ага, ты понимаешь! Они вырезали две цифры восемь на твоей камере. Ты знаешь, что означает восемьдесят восемь в Китае?
Снова помотала головой.
– Символ большого достатка. Пожалуй, это считается самым счастливым числом в Китае. Получается, ты везунчик?
Ясно как день. Король дразнил меня моим новым именем. Возможно, и этот старик тоже меня дразнит. Охранник Сань ведь назвал его сумасшедшим, верно?
– Не верю в везение, – прошептала я.
– Интересно.
– Почему вы со мной разговариваете? – Мой голос слегка дрогнул. – Здесь больше никто со мной не разговаривает.
– Никто тебя не уважает.
– Почему? – пискнула я – всего лишь загнанная в угол мышка.
– Во-первых, ты принадлежишь Королю. Во-вторых, ты не одна из нас. Ты лаовай. Чужестранка. Ничего не знаешь о наших обычаях и не говоришь на нашем языке. Так зачем тратить на тебя время? Особенно в Прэтте. Здесь нужно заслужить уважение.
– Тогда чего вы от меня хотите?
– Ничего. А чего ты от меня хочешь?
От такого вопроса я растерялась. Задрожала от страха, прикидывая, что́ старик мог иметь в виду. И, не успев обдумать адекватный ответ, огрызнулась:
– Ничего!
Он снова внимательно заглянул мне в глаза, склонил голову и ушел. Теперь я второй раз наблюдала, как он уходит, и проклинала себя. Ну почему я отмахнулась от первого человека, который заговорил со мной, дал мне информацию, поинтересовался, чего я хочу? Разве не очевидно, что я хочу обратно домой? Конечно очевидно! Наверняка он не об этом спрашивал. Тогда о чем?
В голове закрутилась паутина возможностей. Хотела ли я от него чего-то? И если да, то чего именно?