Путешествие пилигрима III

Его было не остановить. Неугасимый дух гнал его вперед, заставлял истертые, натруженные ноги шагать от селения к селению, прикладывая бальзам любви к ранам целого субконтинента. И раны постепенно начинали затягиваться. Там, где появлялся изможденный, согбенный силуэт Ганди, страсти остывали. Мир робко и неуверенно заволакивал окровавленные болота Ноакхали.

Но его восстановление не избавило Махатму от мук. Дело в том, что в странствиях по пропитанным ненавистью тропам Ноакхали его сопровождала еще и личная драма: история, которая шокирует ближайших соратников, встревожит миллионы индийцев и озадачит биографов, желающих разобраться в многогранной личности Мохандаса Ганди. А еще она вызовет глубочайший кризис в жизни человека, в свои семьдесят семь лет служившего совестью всей Индии.

Но четвертьвековая политическая борьба тут была ни при чем: здесь действовала сила, которую Ганди пытался очистить и подчинить себе сорок лет кряду, а именно – секс. В центре событий оказалась девятнадцатилетняя Ману, внучатая племянница Махатмы[56]. Ганди и Кастурба растили ее как родную. Она ухаживала за Кастурбой на смертном одре; умирая, Кастурба вверила ее заботам мужа.

“Я был отцом для многих, – сказал девушке Ганди, – но тебе стану матерью”. И он действительно сдувал с нее пылинки, заботился о ее нарядах, питании, образовании и религиозном воспитании.

Проблема, возникшая в Ноакхали, началась с разговора, который состоялся между ними перед самым началом паломничества. Стесняясь, как и всякая девушка, заводящая откровенный разговор с матерью, Ману призналась Махатме, что никогда не испытывала положенного по возрасту сексуального влечения.

Ганди со своими причудливыми воззрениями в этой области ухватился за ее слова. Принеся обет целомудрия, он жил в убеждении, что половое воздержание – важнейшее правило для любого, кто исповедует истинное ненасилие, вне зависимости от пола. Его идеальная ненасильственная армия должна была состоять из бесполых солдат, ведь в противном случае сила духа грозила покинуть их в самый ответственный момент. В словах Ману ему привиделся шанс воспитать из девушки идеальную служительницу ненасилия. “Если из миллионов дочерей Индии я смогу хотя бы одну сделать идеальной женщиной, став для нее идеальной матерью, я окажу неоценимую услугу всему женскому полу”, – заявил он. Однако вначале следовало убедиться, что она говорит правду. Он возьмет ее с собой в Ноакхали, куда отправляются лишь ближайшие соратники, но при условии, что она согласится соблюдать все правила и пройдет назначенные им испытания.

Ганди намеревался делить с ней соломенный тюфяк, заменявший ему ложе. Ведь он был ей матерью, да и она утверждала, что чувствует в нем материнскую любовь. Если они оба искренни и он останется тверд в своем давнем обете, а она не знала и не узнает влечения, у них получится спать рядом в невинности, как мать и дочь. Если же один из них погрешил против истины, это вскоре вскроется.

Однако если Ману говорила правду, она только расцветет под его неусыпным надзором. Его собственная асексуальность задушит на корню все желания, какие у нее еще могут оставаться. Подобно Пигмалиону, он сделает из нее прекрасное творение. Она обретет ясность мысли и чистоту речи, проникнется новым духом и с кристальной чистотой предастся уготованному ей великому делу.

Ману согласилась – и к отряду, следовавшему за Ганди по болотам, присоединилась ее грациозная фигурка. Как он и предвидел, такое решение вызвало замешательство.

После нескольких ночей он признался Ману: “Все считают, что это похоть. Смешные! Что бы они понимали, невежи!”

Понять и правда было сложно. Лишь чистейшие из соратников Ганди способны были разобраться в хитрых обоснованиях последнего из проявлений его великой духовной борьбы, начатой в тот январский вечер 1906 года, когда он объявил жене, что принимает брахмачарью[57] – обет целомудрия, древний, как сам индуизм.

На протяжении многих веков залогом самопознания и самосовершенствования индуиста была сублимация жизненных сил, ответственных за продолжение рода. Древние индийские мудрецы учили: только обуздав сексуальную энергию и перенаправив ее в духовное русло, можно достичь духовной глубины и эмоционального напряжения, необходимых цельной личности, чтобы исполнить собственное предназначение.

В поддержку мужам, избравшим путь целомудрия, мудрецы составили свод правил, известный как девять препятствий. Истинный брахмачари не должен жить среди женщин, животных или евнухов. Ему не дозволяется сидеть с женщиной на одном топчане или даже смотреть на какую-либо часть женского тела. Принесшему обет следует избегать таких чувственных соблазнов, как горячая ванна, масляный массаж и продукты-афродизиаки: молоко, простокваша, масло гхи, жирная пища в целом.

Однако Ганди вовсе не ставил себе целью переселиться в пещеру где-нибудь в Гималаях. Такого рода непорочность не требует ни выдержки, ни самодисциплины, ни силы духа. Он принес свой обет, поскольку твердо верил, что преобразованная сексуальная энергия позволит достичь совершенства, укрепив дух и нравственные устои. Для него брахмачари – это человек, способный подавлять половое влечение достаточно успешно, чтобы существовать в женском обществе, не испытывая возбуждения и не вызывая никаких чувств у противоположного пола. Брахмачари, как он писал, “не удаляется от общества женщин”, ведь “для такого мудреца почти исчезает различие между мужчиной и женщиной”[58]. Даже половые органы истинного брахмачари, по Ганди, “постепенно начинают выглядеть иначе”: “его половые железы перестают извергать семя, а сексуальное желание сублимируется и превращается в жизненную силу, пронизывающую все его существо”, и “облик женщины, которую все почитают красавицей, не вызовет у брахмачари ни восторга, ни физического возбуждения”.

Это был необыкновенный идеал, и добиться поставленной цели оказалось тем труднее, что подавляемое половое влечение было в нем глубоко укоренено. Принеся обет, Ганди долгие годы экспериментировал с разными диетами, мало-помалу исключая продукты, способные воздействовать на половую систему. В то время как тысячи индийцев выискивали экзотические ингредиенты, призванные разжигать чувственность, Ганди, заглушая ее в себе, последовательно отказывался от специй, свежих овощей, определенных фруктов.

Потребовалось тридцать лет самоограничений, молитв и духовных усилий, прежде чем он достиг стадии, на которой мог полагать, что полностью искоренил плотские помыслы и страсти. Но вся его уверенность в собственных достижениях оказалась повержена в 1936 году в Бомбее, в “самый черный час” его жизни. В ту ночь шестидесятисемилетнему Махатме после тридцати лет брахмачарьи приснился сон, вызвавший реакцию, которая, несомненно, порадовала бы любого другого мужчину в этом возрасте, но для Ганди была катастрофой, – эрекцию. Как недвусмысленно доказывали его чресла, Махатма был все еще далек от поставленной тридцать лет назад цели. Это “ужасное переживание” так расстроило Ганди, что он поклялся в течение шести недель не произносить ни слова.

Долгими месяцами он размышлял о том, откуда взялась его слабость и не следует ли теперь все-таки удалиться в пещеру, пусть и на особый лад – но в конце концов пришел к выводу, что то было искушение, посланное силами зла, которые испытывали крепость его духа. Махатма решил, что примет испытание ради искомого совершенства, то есть полного искоренения сексуальных импульсов. Вновь уверившись в своей способности обуздывать чувства, он стал искать соприкосновений с женщинами. Он ухаживал за больными соратницами и разрешал им ухаживать за собой. Он мылся на виду у остальных обитателей ашрама обоего пола и просил молоденьких девушек делать ему ежедневный массаж, ради которого полностью раздевался, а в процессе либо давал интервью, либо общался с руководством Конгресса. Он не только сам практически полностью отказался от одежды, но и соратникам своим предлагал следовать его примеру, потому что одежда внушает лишь ложную скромность. Единственный раз, когда он удостоил Черчилля ответа, относился как раз к фразе про “полуголого факира”: да, именно к этому состоянию Ганди стремился, ведь обнаженное тело демонстрирует истинную невинность. Наконец, он объявил, что мужчины и женщины, давшие обет целомудрия, могут ночевать в одной комнате, если наступление темноты застанет их за исполнением общего долга.

Решение спать с Ману на одном тюфяке ради ее духовного развития логически вытекало из того же самого круга идей. Во время тяжкого паломничества он старался не выпускать ее хрупкую фигурку из виду. В каждой деревне она делила с ним убогий крестьянский кров. Ману делала массаж, готовила припарки, ухаживала за ним, когда у него случался понос. С ним она спала и с ним вставала, с ним молилась и делила скудную пищу. Однажды холодной февральской ночью она проснулась от того, что ее спутника била сильная дрожь. Она сделала ему массаж и укутала во все тряпье, какое только смогла отыскать в хижине. Наконец Ганди задремал. “Мы мирно проспали, обнявшись, до самых утренних молитв”, – вспоминала она позднее.

Для Ганди, уверенного в чистоте своих помыслов, в подобной близости с Ману не было ничего непристойного и даже отдаленно подразумевающего плотские желания. И действительно, сложно себе представить, чтобы между ними могла проскочить какая-то искра. Сам Махатма был уверен в непогрешимости цепочки рассуждений, в силу которых исполнение его долга перед Ману приняло такую форму. Впрочем, можно предположить, что подсознательно им двигали иные, не до конца ясные ему самому мотивы.

На закате жизни Ганди был очень одинок. Его жена и ближайшая сподвижница умерла в тюрьме во время войны, со многими из давних сторонников начались разногласия, и он боялся, что мечта, ради которой он положил столько лет на борьбу, так и не сбудется. У него никогда не было дочерей, а воспитание сыновей оказалось одной из редких в его биографии неудач. Старший сын непрерывно обижался, что отец, поглощенный заботой о ближних, не уделял внимания ему самому, и в конце концов превратился в безнадежного алкоголика, который явился к смертному одру матери, так и не протрезвев. Два средних сына остались в Южной Африке и редко общались с отцом. Близкие отношения у него сложились только с самым младшим. Так или иначе, между Махатмой и робкой, преданной девочкой возникла глубокая привязанность, и она охотно разделяла тяготы последних лет его жизни.

Когда слухи о происходящем поползли уже за пределами ближнего круга, Мусульманская лига воспользовалась шансом очернить репутацию Ганди. В Дели вести потрясли членов Конгресса, которые готовились к решающим переговорам с новым вице-королем.

В конце концов Ганди решил, что настала пора высказаться и на корню выжечь все “пересуды, намеки и перешептывания”: во время вечернего молитвенного собрания он объяснил своим слушателям, что его внучка Ману действительно проводит с ним ночи, и изложил все причины, которые его на это сподвигли. Ближайших соратников эти слова успокоили, но когда Ганди решил опубликовать эту исповедь в своей газете “Хариджан”, снова разразилась буря. Двое редакторов в знак протеста уволились. Попечительский совет, опасаясь разрастания скандала, пошел на небывалый шаг: решено было не печатать текст, присланный Махатмой.

Кризис достиг апогея в последней деревне Ноакхали – Хаимчаре. Там Ганди заявил, что собирается продолжить паломничество в Бихаре, где в меньшинстве были уже мусульмане, погибавшие от рук соседей-индуистов.

Эти слова встревожили руководство Конгресса: в Дели опасались, что среди правоверных индуистов Бихара близость Махатмы с Ману может произвести непредсказуемый эффект. Несколько человек попытались донести эту мысль до Ганди. Тот не хотел ничего слышать.

Наконец сама Ману (возможно, по наущению одного из эмиссаров Конгресса) уговорила Махатму прекратить. Она уверяла, что по-прежнему во всем с ним согласна и не намерена отказываться от их общих целей и идеалов, но предлагала временно сделать перерыв, чтобы не смущать неокрепшие умы, неспособные оценить возвышенность идей Махатмы. Иными словами, она отказывалась сопровождать его в Бихар. Ганди расстроился, но согласился.

Нью-Дели, март – апрель 1947

Двадцатитрехлетнему капитану гвардейского гренадерского полка, назначенному в вице-королевские адъютанты, показалось, что лорд Маунтбеттен в своем белоснежном флотском мундире выглядит “как кинозвезда”. Со спокойной улыбкой вице-король вместе с супругой подкатил к своей резиденции в позолоченном ландо, оставшемся от полувековой давности визита его кузена Георга V. Когда кортеж приблизился к величественной парадной лестнице, раздались звуки волынки: шотландские королевские фузилеры приветствовали последнего вице-короля Индии заунывной мелодией.

Предшественник Маунтбеттена, лорд Уэйвелл, с печальной улыбкой встречал его на вершине лестницы. Уже тот факт, что они оказались в Нью-Дели вместе, сигнализировал о серьезном разрыве с традицией. Обычно уходящий вице-король со всей положенной помпой отплывал из бомбейского порта еще до того, как новый ступал на индийскую землю: так колонию избавляли от неловкости, связанной с нахождением на ее территории двух богов одновременно. Но Маунтбеттен настоял на изменении протокола, чтобы лично пообщаться с человеком, которого он приветствовал, поднявшись по ступеням.

Пока сверкали вспышки фотографов, мужчины вели ни к чему не обязывающую беседу. Они разительно отличались друг от друга: блестящий победитель Маунтбеттен, излучающий энергию и уверенность, и одноглазый старый вояка Уэйвелл, которого подчиненные обожали, а руководство обижало: незадолго до описываемых событий он замечал в дневнике, что его незавидная роль сводилась к тому, чтобы “осуществлять отступления и смягчать поражения”[59].

Уэйвелл распахнул перед Маунтбеттеном тяжелые тиковые двери вице-королевского кабинета: предстояло первое непосредственное знакомство со сложившейся запутанной ситуацией.

– Очень сожалею, что вы оказались на моем месте, – начал Уэйвелл.

– Откровенно, ничего не скажешь, – опешил Маунтбеттен. – Но почему? Полагаете, я не справлюсь?

– Что вы, – ответил Уэйвелл. – Я к вам отношусь с большой симпатией, но вам выпала невыполнимая задача. Я испробовал все, что мог, – и все безуспешно. Просто не вижу выхода, да и от Уайтхолла никакого толка. Мы зашли в тупик.

Уэйвелл терпеливо перечислил все шаги, предпринятые в надежде решить проблему. Потом он встал и открыл сейф, где хранились два предмета – только их он и мог завещать своему преемнику. На бархатной подкладке в резном ларце сверкал бриллиантами знак Великого магистра ордена Звезды Индии, символ вице-королевской власти. Спустя двое суток Маунтбеттен наденет его, когда будет официально провозглашен вице-королем.

Второй предмет представлял собой картонную папку, озаглавленную “Операция «Дурдом»”. То было единственное решение индийской дилеммы, какое мог предложить многомудрый старый солдат. С печальным вздохом Уэйвелл положил папку на стол.

– Она называется “Дурдом”, потому что так и есть. Никакого другого выхода я не вижу.

Уэйвелл предлагал просто-напросто эвакуировать англичан из Индии, провинцию за провинцией: сначала женщин и детей, потом армию, что, по словам Ганди, “ввергнет Индию в хаос”.

– Это ужасный выход, но никакого другого я не представляю, – снова вздохнул Уэйвелл. Он взял папку со стола и вручил ее ошеломленному преемнику. – Мне искренне жаль, – заключил он, – но мне больше нечего оставить вам в наследство.

Пока нового вице-короля таким неутешительным образом вводили в курс дел, этажом выше его жена получала гораздо более соблазнительное представление об индийской жизни. Эдвина Маунтбеттен попросила слугу раздобыть еды для Мизен и Джиба – пары силихем-терьеров, которых супруги привезли с собой из Лондона. Каково же было ее удивление, когда спустя полчаса прислужники в тюрбанах торжественно внесли в ее спальню два серебряных подноса: на каждом красовалось фарфоровое блюдо со свежеобжаренной и свеженарезанной куриной грудкой.

Эдвина, у которой еще свежа была память о лондонской строгой экономии, давно не встречала такой роскоши и рассматривала блюда с изумлением. Она бросила взгляд на лающих у ног терьеров. Потом снова на курицу. Совесть не позволяла ей скормить такое сокровище собакам.

“Передайте это мне”, – приказала Эдвина, после чего удалилась в ванную. Заперев за собой дверь, женщина, которой предстояло давать приемы на 25 тысяч человек, с аппетитом расправилась с собачьей курицей.

* * *

Вот-вот должна была начаться заключительная глава великой саги. Спустя несколько мгновений двадцатому и последнему британскому правителю Индии предстояло взойти на красно-золотой вице-королевский трон и взять скипетр, который до него держали Гастингс и Уэлсли, Корнуоллис и Керзон.

Церемония 24 марта 1947 года происходила в парадном зале грандиозного дворца, сопоставимого по размаху разве что с Версалем или Петергофом. Массивный, торжественный, подчеркнуто имперский, вице-королевский дворец в Нью-Дели был последней резиденцией подобного рода, построенной ради одного-единственного человека[60]. В XX веке разве только в Индии с ее армиями безработных можно было себе представить затею подобных масштабов.

Фасады резиденции были облицованы белым и красным песчаником из Бараули, из которого прежде строили моголы. Белый, желтый, зеленый и черный мрамор из тех же каменоломен, что послужили создателям блистательных мозаик Тадж-Махала, украшал стены и полы. Дворец опутывали коридоры такой длины, что от одного крыла до другого слуги добирались на велосипедах.

К утру эти слуги успели до блеска отполировать мрамор, дерево и металл в 37 залах и 340 комнатах. 418 садовников – больше, чем состояло в Версале при Людовике XIV, – привели в порядок идеальные лужайки, прямоугольные цветники и каналы парадных садов в стиле Великих Моголов. 50 мальчишек наняли только для того, чтобы отгонять птиц. 500 панджабских гвардейцев подтягивали бело-золотые мундиры, седлая великолепных вороных скакунов. Алые с золотом тюрбаны слуг мелькали по всему дому, а на их белых ливреях уже был вышит фамильный герб нового вице-короля; лакеи носились взад-вперед по коридорам с запоздалыми поручениями. В последний раз садовники, камердинеры, повара, дворецкие, носильщики, конюхи, гвардейцы и прочие вассалы этой феодальной крепости, чудом очутившейся в XX веке, не покладая рук готовились к коронации последнего из плеяды людей, ради которых она была выстроена, – вице-короля Индии.

В хозяйской половине камердинер расправлял парадный адмиральский мундир: его обладателю вскоре предстояло вступить во владение всем этим великолепием. На нем тюрбана не было: Чарльз Смит приехал не из Панджаба или Раджастхана, а из деревни на юге Англии.

С вниманием к мелочам, натренированным за четверть с лишним века службы у Маунтбеттена, Смит продел через левое плечо и туго затянул под эполетом васильково-синюю ленту благороднейшего ордена Подвязки, которого удостаивались лишь немногие избранные, а под правым эполетом завязал золотые аксельбанты личного адъютанта короля Георга VI.

Затем он извлек из бархатных шкатулок, аккуратно протер и прикрепил к орденской планке четыре высших британских награды: орден Подвязки, Звезду Индии, орден Индийской Империи и Большой крест Королевы Виктории.

Лентами и крестами были ознаменованы не только победы лорда Луиса, но и этапы пути, проделанного самим Чарльзом Смитом. В услужение к Маунтбеттену он попал в возрасте 18 лет в качестве третьего лакея и с тех пор постоянно следовал в его тени, перебираясь из загородных имений в европейские столицы, а оттуда – на военно-морские базы, разбросанные по всей империи; он разделял с лордом Луисом триумфы и печали, победы и поражения. Во время войны он тоже служил в армии и был с Маунтбеттеном в Азии. Смит присутствовал в здании сингапурского городского совета и со слезами на глазах наблюдал, как его господин – в отглаженном и начищенном им мундире – берет реванш за худшее унижение в истории британской армии, подписывая акт о капитуляции 750-тысячного японского корпуса: пехоты, моряков и летчиков.

Смит сделал шаг назад, любуясь результатами своего труда. Маунтбеттен был чрезвычайно требователен, когда дело касалось парадной формы, ни о каких изъянах не могло быть и речи. Камердинер расстегнул китель, распустил ленту, аккуратно снял мундир с манекена, накинул китель себе на плечи и взглянул в зеркало: нужно было окончательно убедиться, что все выглядит как надо. И тогда, в эту торжественную секунду, Чарльз Смит вышел из тени: теперь он мог вообразить себя вице-королем Индии.

Натягивая мундир, изрядно потяжелевший от орденов и медалей, Луис Маунтбеттен не мог не вспоминать то волшебное время – почти четверть века назад, – когда он впервые попал в Индию, сопровождая другого кузена, принца Уэльского. Их обоих ослепило великолепие вице-королевского двора, где вершились судьбы империи. Какой блеск! Какая невероятная роскошь! Сколько почестей на каждом шагу! Принц Уэльский заметил тогда: “Я не представлял истинно королевской жизни, пока не попал к вице-королю Индии”.

Лорд Луис живо помнил, как потрясла его демонстрация имперской мощи, сосредоточенной вокруг персоны одного-единственного англичанина, перед которым падали ниц жители самого густонаселенного субконтинента. В памяти еще свежо было изумление перед тем, как блистательно вице-королевский двор сочетал изысканность европейских придворных церемоний с балансирующей на грани приличия пышностью восточных празднеств. И вот теперь, пусть даже против воли, все величие вице-королевского поста досталось ему. Но увы – его владычество будет иметь мало общего с бесконечными развлечениями и охотами, которые так впечатлили его в давние времена. Его юношеским мечтам суждено было сбыться, но в суровой реальности, а не в мире грез, где он пребывал в 1921 году.

Размышления прервал стук в дверь. Он обернулся. В обычной жизни Маунтбеттен был категорически не склонен к проявлениям эмоций, но тут не смог удержаться от восклицания. В дверях спальни стояла его жена: со сверкающей бриллиантовой тиарой в каштановых волосах, в шелковом платье, подчеркивающем фигуру, такую же стройную и гибкую, как в тот день, когда они под руку вышли из церкви Сент-Маргарет в Вестминстере. Эдвина Маунтбеттен, как и ее супруг, была любимицей фортуны. Помимо красоты она обладала острым умом (многие считали, что она гораздо проницательнее мужа), от деда, сэра Эрнеста Касселя, унаследовала огромное состояние, а от отца – положение в обществе: в числе его предков был выдающийся премьер-министр лорд Палмерстон и знаменитый филантроп, седьмой граф Шефтсбери. Правда, жизнь ее не всегда была безоблачной: после ранней смерти матери девочка замкнулась в себе и в детстве была глубоко несчастлива. Она легко обижалась, но от этого еще больше замыкалась в себе, а боль от невысказанных обид подтачивала основы ее мировосприятия. Эдвину могла уязвить любая мелочь. В отличие от мужа – кипучего экстраверта, легко выражавшего недовольство и невозмутимо воспринимавшего критику в свой адрес, Эдвина Маунтбеттен была крайне ранима. Один из старших помощников супружеской четы вспоминал: “Лорду Маунтбеттену можно было высказать что угодно, в любой форме. Но с леди Маунтбеттен следовало вести себя чрезвычайно осторожно”.

Свою замкнутость и робость она сковала броней железной воли. Именно сила воли помогла ей сделаться существом, которым она совершенно не была по природе, – общительной, светской, раскрепощенной дамой. Однако у всего есть своя цена. За десять лет она привыкла выступать на публике, порой по два-три раза в неделю, но каждый раз перед важной речью у нее чудовищно дрожали руки. Здоровье было хрупким, как хрустальная ваза. Почти ежедневно ее терзали лютые мигрени, но никто, кроме членов семьи, об этом не знал, поскольку она не готова была потворствовать слабости. В отличие от самоуверенного мужа, который утверждал, что “вообще никогда не переживает”, Эдвина только этим и занималась. Он засыпал крепким, здоровым сном, не успев положить голову на подушку, а ей лишь с помощью таблеток удавалось ненадолго впасть в коматозное состояние.

Маунтбеттены провели вместе четверть века, которая отчетливо разделилась на два совершенно несхожих периода. В первые 14 лет брака, пока лорд Луис потихоньку делал карьеру во флоте, он настаивал, чтобы они не афишировали во флотской среде ее состояние и связи. Но вдали от военных баз – в Лондоне, Париже и на Ривьере – Эдвина, по воспоминаниям дочери, была “настоящей светской львицей”: ее жизнь состояла из череды званых вечеров, и двадцатые годы она провела в режиме фицджеральдовской героини. В свободное от танцев время она искала приключений: плавала на копровой шхуне по Тихому океану, участвовала в первом авиарейсе из Сиднея в Лондон, стала первой европейской дамой на горной Бирманской дороге.

Невинные и беззаботные времена закончились, когда Муссолини вторгся в Эфиопию. К моменту мюнхенских событий она уже стала совершенно другим человеком. С тех пор леди Маунтбеттен исходила из того, что не посвящать себя целиком и полностью трудам во имя народного или политического блага попросту аморально. Вихрь удовольствий в жизни этой богатой наследницы сменился борьбой за реформы в обществе, а светская львица превратилась в активистку с либеральными воззрениями, которые мало кто разделял в ее кругу.

Во время войны она руководила отрядами скорой помощи Святого Иоанна, где состояло 60 тысяч волонтеров. После капитуляции Японии муж попросил ее обследовать лагеря военнопленных и позаботиться о судьбе самых изможденных узников. Эдвина Маунтбеттен оказалась на Малайском полуострове раньше, чем армия лорда Луиса. Вооруженная лишь письмом от мужа, она отправилась на территорию, все еще подконтрольную Японии, в сопровождении секретаря, трех офицеров из штаба командования и индийского ординарца. В Баликпапане, Маниле и Гонконге она бесстрашно крыла японских комендантов на чем свет стоит и заставляла их кормить и лечить пленных в ожидании помощи от союзников – и в итоге спасла тысячи измученных, умирающих от голода людей.

К концу войны она заслужила не меньше наград, чем муж, и на его новом посту ей тоже предстояло сыграть важную роль. Она будет его первой и главной наперсницей, его личным переговорщиком в минуты кризисов, его самым убедительным посланником, способным найти общий язык с индийским руководством.

Ее вкус и личность оставят по себе в Индии не менее яркую память, чем дела ее мужа. Эдвина Маунтбеттен была многогранной личностью. По вечерам она, в шелках и бриллиантах, царила на парадных банкетах на сотни человек, а наутро, переодевшись в рабочую форму, пешком, по щиколотку в грязи обходила трущобы и качала на руках умирающих от холеры индийских детей. В эти минуты она была исполнена сострадания – качества, которое, как говорили злые языки, начисто отсутствовало в ее муже. В ее действиях было не снисхождение аристократки, для вида обратившей внимание на бедняков, но искреннее сочувствие к страданиям и бедам, терзавшим Индию на ее глазах. Индийцы, в свою очередь, отзывались на эту искренность и встречали ее так, как никогда не встречали обычных англичанок.

И вот теперь, глядя на свою жену, Маунтбеттен невольно задумался о том, как причудливо распорядилась судьба. Спальня, где они стояли сейчас друг напротив друга, находилась не более чем в миле от того места, где четверть века назад он сделал Эдвине Эшли предложение. Это было 14 февраля 1922 года, и они оба решили пропустить пятый танец на балу, устроенном вице-королем в честь принца Уэльского. Хозяйка бала, вице-королева леди Рединг, встретила новость без особого энтузиазма. У юного Маунтбеттена, писала она наутро тетушке невесты, нет никаких особых перспектив.

Лорд Луис вспомнил эти слова и невольно улыбнулся. Он предложил жене руку – пора было возвести ее на алый раззолоченный трон леди Рединг.

Индия всегда славилась пышными церемониями, и удивительная смесь викторианской помпезности с блеском могольского двора, отличавшая всякий ритуал колониального правления, до этого момента сохранилась нетронутой. Перед величественной лестницей, ведущей в парадный зал – сердцевину дворца, – выстроился почетный караул офицеров Индийской армии, флота и военно-воздушных сил. Личная гвардия Маунтбеттена – с саблями, сверкающими в лучах утреннего солнца, в расшитых золотом алых мундирах, белых рейтузах и до блеска начищенных черных сапогах – выстроилась живым коридором.

Внутри, под беломраморным куполом, собралась вся индийская знать: тут были судьи Верховного суда – в черных мантиях и завитых париках они, как и отправляемое ими правосудие, являли собой воплощение британского духа; высокопоставленные чиновники – римляне Британской империи, чьи англосаксонские профили сияли белизной на фоне редких индийских лиц более темных оттенков; махараджи, чья делегация сияла шелками и каменьями не хуже раззолоченных изваяний павлинов; и прежде всего – Джавахарлал Неру с коллегами из партии Конгресса в домотканых кхади – провозвестники надвигающегося будущего.

Когда в зал ступили первые участники вице-королевской процессии, четверо трубачей, скрытых в нишах под куполом, сначала потихоньку, а потом все громче задули в свои фанфары. Светильники, вначале приглушенные, разгорались в унисон с музыкой. Как только в дверях показались вице-король с вице-королевой, вспыхнул яркий свет, а трубачи затрубили в полную силу, заставляя торжественную мелодию эхом отдаваться от сводов купола. Супруги Маунтбеттен медленно и торжественно прошествовали по ковровой дорожке к ожидавшему их парному трону.

Лорда Луиса одолевали мрачные предчувствия; его тревожное состояние лишь отчасти напоминало напряженность, которую он испытывал на мостике “Келли” перед очередным сражением. Они с женой поднялись на возвышение, где под алым бархатным балдахином стояли два раззолоченных трона; каждое их движение подчеркивало торжественность момента. Теперь оставалось повернуться лицом к залу. Верховный судья выступил вперед. Маунтбеттен поднял правую руку и принес присягу: теперь он официально вступил в должность последнего вице-короля Индии.

Заключительные слова клятвы утонули в грохоте орудий Королевской конной артиллерии. Салюты из 31 выстрела прокатились в этот момент по всему субконтиненту: они гремели в Ланди-Котале, на вершине Хайберского перевала; под стенами форта Уильям в Калькутте, где Клайв заложил основы будущей империи, и британской резиденции в Лакхнау, где в память о героической обороне при восстании сипаев никогда не спускался британский флаг; на мысе Коморин, чьи золотисто-красные монацитовые пески огибали галеоны елизаветинских времен; у форта Сент-Джордж в Мадрасе, где первый участок земли, приобретенный Ост-Индской компанией, отмечала золотая табличка; в Пуне, Пешаваре и Шимле – везде, где были раскиданы британские военные гарнизоны, которые брали на караул в ту же секунду, когда раздался первый выстрел в Дели. Пограничные стрелки, кавалеристы-разведчики, уланы Скиннера и Ходсона, сикхи и догры, джаты и пуштуны, гуркхские стрелки и мадрасские саперы стояли на вытяжку, пока звучал последний салют в честь Британской империи.

Когда под куполом вице-королевского дворца отгремело эхо последнего выстрела, новый вице-король подошел к микрофону. Обстановка была настолько накаленная, что Маунтбеттен вопреки всем рекомендациям решил нарушить традицию и лично обратиться к собравшимся:

– Я не питаю никаких иллюзий: меня ждет труднейшее дело, и мне важно заручиться доброй волей как можно большего числа людей. Сегодня я прошу Индию проявить эту добрую волю.

Когда он произнес эти слова, дворцовая стража распахнула массивные двери из ассамского тика, и взору Маунтбеттена открылась головокружительная перспектива королевской эспланады: сверкающие водоемы и фонтаны тянулись от дворца до самого сердца Нью-Дели. Трубачи над головами проиграли еще один сигнал, и вдруг Маунтбеттен почувствовал, как тревога уходит. Недолгая церемония превратила его в одного из самых могущественных людей планеты.

Спустя 45 минут новый вице-король, уже в гражданском, сидел за рабочим столом в своем кабинете, а джемадар чапраси – дежурный в золотистом тюрбане – торжественно вносил зеленый кожаный чемоданчик для бумаг. Маунтбеттен открыл его и достал первый документ, убедительно свидетельствовавший о его новообретенном могуществе, – прошение приговоренного к смерти о помиловании. Заинтригованный и оторопевший, Маунтбеттен стал разбираться, в чем состояла вина преступника. Оказалось, он избил жену до смерти на глазах у целой толпы. Дело, прошедшее через все мыслимые апелляционные инстанции, было разобрано по косточкам, но никаких смягчающих обстоятельств в нем не обнаружилось. Некоторое время Маунтбеттен медлил, потом со вздохом взял перо и поставил свою первую подпись в качестве вице-короля: “Отсутствуют основания для королевского помилования”, – начертал он на обложке.

Прежде чем индийские политические лидеры познакомятся с его идеями, Индия должна познакомиться с ним самим, решил Луис Маунтбеттен. Его, конечно, могут подстрелить, как он и воображал в Нортхолте перед вылетом, но Маунтбеттен будет самым необычным вице-королем в истории Индии. “Какой вице-король без блеска и зрелищ”, – заключил лорд Луис. И пусть в Дели его отправили, чтобы избавить Индию от англичан, но напоследок они должны показать себя во всем ало-золотом блеске, во всем царственном великолепии.

Он приказал восстановить парадные церемонии, отмененные на время войны: раззолоченные мундиры адъютантов, торжественную смену караулов, полковые оркестры, сверкающие сабли, “весь набор”. Он упивался каждой минутой, но смысл заключался отнюдь не в его собственной любви к пышным зрелищам: торжества и чествования должны были окружить его ореолом могущества и блеска, создать фон, на котором каждое его действие приобретало бы дополнительный вес. Операцию “Дурдом”, анонсированную его предшественником, он решил заменить на свой собственный вариант – операцию “Обольщение”: новый подход, адресованный в равной мере простому народу и лидерам, с которыми предстояло вести переговоры. Получилась искусная смесь патрицианской роскоши и открытости, способной завоевать сердца простых людей; зрелищности умирающей империи и реформ, готовящих Индию к завтрашнему дню.

Новая эра началась с новой краски. К ужасу адъютантов, Маунтбеттен приказал перекрасить мрачные деревянные панели вице-королевского кабинета, где провалилось столько раундов переговоров, в светлые, жизнерадостные тона, среди которых индийские политики могли бы чувствовать себя желанными гостями. Он как следует встряхнул сонный дворец и превратил его в кипящее бурной деятельностью подобие штаба, где завел ежеутренние общие совещания – позже их окрестили “утренними молитвами”.

Своих новых подчиненных из Индийской гражданской службы Маунтбеттен поразил быстрым умом, способностью моментально вникать в суть проблемы и почти маниакальной работоспособностью. Он отменил торжественные процессии чапраси с вице-королевскими зелеными чемоданчиками, чтобы не терять время на открывание и закрывание шкатулок с бумагами и наложение собственноручных резолюций в тиши кабинета. Вместо этого он отдавал свои емкие указания устно.

“Если вы писали на бумаге, предназначенной вице-королю, что хотели бы доложить лично, такой шанс всегда предоставлялся, но требовалась круглосуточная готовность: вас могли вызвать и в два часа ночи”, – вспоминал один из сотрудников штаба.

Больше всего Маунтбеттен стремился изменить восприятие вице-короля в глазах общественности. В прежние времена вице-король в своих раззолоченных чертогах был божеством не менее недоступным, чем далай-лама. После двух (пусть и неудавшихся) покушений вице-король существовал под постоянной охраной, отделенный от своих подданых кордонами безопасности. Когда бело-золотой вице-королевский поезд перемещался по просторам Индии, каждые сто ярдов на всем пути следования за сутки выставлялись полицейские посты. Сотни телохранителей, констеблей и сотрудников спецслужб следили за каждым его шагом. Если властителю приходила фантазия сыграть в гольф, поля расчищались, а за каждым деревом устраивалось в засаде по агенту. Во время конных прогулок за ним трусил рысцой эскадрон лейб-гвардейцев и полицейской охраны.

Маунтбеттен вознамерился преодолеть этот заслон. Для начала он страшно переполошил весь дворец, заявив, что и он, и супруга, и дочь будут совершать утренние верховые прогулки без провожатых. Настоять на своем лорду Луису удалось далеко не сразу – но все же удалось, и вскоре жителям окрестных деревень открылась картина, невероятная, как мираж: вице-король с вице-королевой проезжали мимо верхом безо всякого эскорта, любезно приветствуя каждого встречного.

Следующий поступок этой четы выглядел еще более революционно. Маунтбеттен сделал то, до чего не снисходил ни один вице-король за двести лет: он приехал домой к индийцу, в чьих жилах не текла царская кровь. Он потряс всю страну, явившись вместе с супругой на прием, который Джавахарлал Неру давал в саду своего скромного делийского особняка. На глазах у онемевших от удивления домочадцев Маунтбеттен взял Неру под руку и отправился знакомиться с гостями, здороваясь с ними за руку и обмениваясь любезностями.

Эффект был разительный. В тот вечер Неру писал сестре: “Слава Богу, вице-королем поставлен живой человек, а не чучело”. Стремясь доказать свое расположение и уважение к индийскому народу, Маунтбеттен, под чьим началом во время войны служило два миллиона индийцев, удостоил индийскую армию давно заслуженной чести: прикомандировал к своему штабу трех индийских адъютантов. Затем он распахнул для подданных двери дворца, куда прежде допускались лишь немногие избранные, и приказал в обязательном порядке включать индийцев в список приглашенных на любой обед, причем не в качестве считаных исключений: не меньше половины мест за столом должны были занимать местные жители.

Леди Эдвина со своей стороны совершила переворот в меню этих банкетов: из уважения к обычаям и кулинарным традициям приглашенных она распорядилась подавать на стол то, чего никогда прежде не водилось при дворе, – индийские вегетарианские блюда. Реформы зашли и дальше: кушанья вносились на традиционных подносах, а за каждым гостем стоял слуга с кувшином, чашей для омовения рук и полотенцем, чтобы желающие могли, сообразно местным обычаям, есть руками, споласкивая рот и пальцы после каждой перемены.

Множество дел, больших и малых, в сочетании с очевидной и искренней любовью обоих Маунтбеттенов к стране, где начинался их роман, глубоким уважением солдат, служивших под командованием адмирала на азиатском фронте, и общим пониманием, что новый вице-король – не завоеватель, а избавитель, окружили вице-королевскую чету невероятной аурой.

Вскоре после индийского дебюта лорда Луиса и леди Эдвины в Индии “Нью-Йорк Таймс” писала: “Ни один вице-король в истории не пользовался столь полным доверием, уважением и расположением индийского народа”. Успех операции “Обольщение” был так велик, что и сам Неру лишь наполовину в шутку замечал Маунтбеттену, что не так просто вести переговоры с человеком, который “собирает больше публики, чем кто-либо еще в Индии”.

Прогноз, однако, звучал так жутко, что Маунтбеттен поначалу не поверил своим ушам. По сравнению со сказанным даже драматические картины, обрисованные Клементом Эттли в первый день нового года, могли показаться сельской идиллией. Однако человек, произносивший все эти страшные вещи в своем укромном кабинете, слыл несравненным знатоком Индии – считалось, что именно он лучше всех в окружении вице-короля разбирается в предмете. Трижды медалист Оксфорда, один из самых блестящих выпускников своего года, Джордж Эйбелл был в числе самых доверенных лиц его предшественника.

Он без обиняков сообщил Маунтбеттену, что в Индии вот-вот разразится гражданская война, и единственный способ этого избежать – разрубить узел со всей возможной стремительностью. Административный аппарат, на котором держалось управление страной, вот-вот выйдет из строя: британских чиновников не хватает, потому что во время войны никого не нанимали, а среди индийцев царит раздор между индуистами и мусульманами. Индийская гражданская служба не продержится до конца года. Время дебатов и совещаний прошло. Размышлять уже поздно: надо действовать. Спасти может только скорость.

Слова Эйбелла, с учетом его репутации, повергли Маунтбеттена в ужас. Но то было только начало: вскоре на вице-короля рекой хлынули мрачные прогнозы. Человек, который возглавил его секретариат, – барон Исмей, генерал, руководивший аппаратом Уинстона Черчилля с 1940 по 1945 год, ветеран Индийской армии и военный секретарь прежнего вице-короля, заявил: “Индия – это гонимый бурей горящий корабль с полным трюмом боеприпасов”. Единственный вопрос: удастся ли потушить пожар прежде, чем огонь доберется до порохового погреба?

Первый отчет, который Маунтбеттен получил от губернатора Панджаба, гласил: “В провинции назревает гражданская война”. Один брошенный вскользь абзац этого отчета доказывал справедливость губернаторской оценки. Там упоминалась трагедия в деревне под Равалпинди. Буйвол, принадлежавший мусульманину, забрел на участок соседа-сикха. Когда хозяин поспешил забрать свою скотину, началась драка, которая вылилась в кровавое побоище. Спустя всего пару часов окрестные поля были усеяны трупами: более сотни человек оказались зарезаны и заколоты из-за выходки одного буйвола.

Спустя пять дней после прибытия нового вице-короля в столкновениях между индуистами и мусульманами в Калькутте погибло 99 человек. Еще через два дня конфликт вспыхнул в Бомбее: 41 изуродованное тело осталось лежать на мостовой.

Маунтбеттен вызвал к себе полицейское руководство и поинтересовался, в состоянии ли полиция поддерживать в Индии закон и порядок.

Ответ последовал незамедлительно: “Нет, ваше превосходительство. Мы не справляемся”. Потрясенный Маунтбеттен переадресовал вопрос сэру Клоду Окинлеку, фельдмаршалу, командующему Индийской армией. И получил тот же ответ.

Вскоре стало очевидно, что кабинет, с помощью которого Маунтбеттен предполагал управлять Индией, – с величайшим трудом собранная его предшественником коалиция партии Конгресса и Мусульманской лиги – на деле состоял из врагов настолько непримиримых, что они даже не разговаривали друг с другом. Было ясно, что кабинет вот-вот рухнет и Маунтбеттену придется брать рычаги управления на себя, не дожидаясь, пока развалится и вся остальная административная машина.

Осознав свои неутешительные перспективы, осаждаемый со всех сторон сообщениями о нарастающей волне кровопролития и тревожными донесениями опытных советников, Маунтбеттен за первые десять дней в Индии пришел к главному выводу, определившему все его дальнейшие шаги на этом посту. Июнь 1948 года, который по его же собственному настоянию был намечен правительством Эттли для передачи власти, оказался чрезмерно оптимистичным сроком. Какой бы выбор ни предстояло сделать, для этого оставались считаные недели, а отнюдь не месяцы.

“Здесь царит беспросветное уныние, – докладывал вице-король в своей первой депеше правительству Эттли 2 апреля 1947 года, – и я не вижу особых оснований для решения отностительно будущего Индии, которое устроило бы всех”.

Описав охватившие страну волнения, молодой адмирал с горечью сообщал человеку, пославшему его в Индию: “Единственный вывод, к которому мне удалось прийти, состоит в следующем: если я не буду действовать быстро, то окажусь на пороге гражданской войны”.