Лондон, январь 1947

– Послушайте, – сказал Луис Маунтбеттен, – случилось ужасное.

Два человека беседовали наедине в гостиной Букингемского дворца. В таких случаях они отбрасывали формальности и болтали за чаем, будто пара школьных товарищей. Но сегодня Маунтбеттен был особенно оживлен, и у него была на то важная причина: его двоюродный брат, король Георг VI, был последней инстанцией – последней робкой надеждой как-то выпутаться из ситуации, избежав клейма того самого человека, который лишил Британию Индии. Ведь Георг был не только королем, но и индийским императором, и именно за ним оставалось последнее слово в выборе представителя короны в Индии. Но слово это не оправдало надежд молодого адмирала.

– Действительно, – сказал король. – Премьер-министр уже был у меня. Я ответил согласием.

– Согласием? – поразился Маунтбеттен. – Вы уверены?

– Вполне, – живо откликнулся король. – Я как следует все обдумал.

– Вы понимаете, что это очень опасно? Никто не видит выхода из создавшейся ситуации. Достичь соглашения практически невозможно. Если я, ваш двоюродный брат, отправлюсь туда и наломаю дров, это нехорошо отразится и на вас.

– Зато представьте, как замечательно отразится на монархии ваш успех!

– Вы все-таки невероятный оптимист, – подытожил Маунтбеттен, откидываясь в кресле.

В этой гостиной он всегда вспоминал другого собеседника – другого кузена, своего ближайшего друга; человека, который вел его к алтарю, когда он венчался в церкви Святой Маргариты в Вестминстере; человека, который должен был править Англией, – Дэвида, принца Уэльского. Они были знакомы с ранних лет. В 1936 году, когда Дэвид отрекся от престола, уготованного ему судьбой, потому что не желал править без любимой женщины, Дики Маунтбеттен неотлучно маячил в анфиладах королевского дворца – утешитель и верный спутник несостоявшегося Эдуарда VIII.

“Какая ирония”, – подумал Маунтбеттен. Ведь в края, которые теперь предстояло отпустить в вольное плавание, он впервые попал как адъютант Дэвида. Это было 17 ноября 1921 года. В тот вечер юный Маунтбеттен записал в дневнике: Индия – “страна, о которой столько читалось, говорилось, мечталось”. Тот государственный визит оправдал все его юношеские ожидания. Британская Индия переживала тогда наивысший расцвет, и ради наследника императорского трона, шахзаде-сахиба, и его свиты не жалели почестей и щедрот. Для перемещений по стране был выделен бело-золотой вице-королевский поезд, и везде ждали парады, соревнования по конному поло, тигриные охоты, прогулки на слонах под луной, вечеринки с танцами, приемы и ужины, которые с невероятным вкусом и тщанием устраивали главные союзники короны – индийские князья. Маунтбеттен прощался со страной в полной уверенности, что на свете нет места прекраснее, а у вице-короля лучшая должность в мире.

И вот теперь кивок второго двоюродного брата возводил в эту “лучшую должность” его самого. В гостиной Букингемского дворца ненадолго воцарилось молчание. Луис Маунтбеттен почувствовал, как меняется настроение у его родственника.

– Обидно получается, – печально заметил король. – Я так надеялся навестить вас в вашей ставке в Азии, а потом отправиться в Индию, но Уинстон не дал. Потом я мечтал добраться до Индии после войны, но теперь, кажется, и с этим ничего не выйдет. Меня короновали императором Индии, а я так там и не побывал. И даже титул свой утрачу здесь, в Лондоне.

Георг VI действительно так и умрет, не ступив на эту легендарную землю. Ему не приведется увидеть ни тигриных охот, ни бряцающих золотом и серебром слонов; перед ним не будут склоняться ряды усыпанных драгоценными каменьями махараджей.

Этому царствованию достались лишь объедки с викторианского стола: оно случилось вопреки ожиданиям, крепло и мужало в тени надвигающейся войны, а теперь шло к своему завершению в суровой обстановке послевоенной Англии, под властью социалистов. Майским утром 1937 года, когда архиепископ Кентерберийский провозгласил принца Альберта, герцога Йоркского Георгом VI, милостью Божию королем Великобритании, Ирландии и британских заморских владений, защитником веры и императором Индии, 16 из 52 миллионов квадратных миль суши на планете Земля оказались так или иначе подвластны его короне.

Георгу VI выпал трагический долг, который будет заодно считаться его главным историческим свершением, а предвестником этих событий стал его двоюродный брат. Георга VI запомнят как монарха, возглавившего распад Британской империи. Коронованный властителем грандиозной державы, превосходившей самые смелые мечтания римлян, Александра Македонского, Чингисхана, халифов и Наполеона, он умрет правителем островного государства, мало чем отличающегося от остальных европейских соседей.

– Я знаю, что мне придется убрать из монограммы “И” – я больше не буду императором. Но обрывать все связи с Индией будет бесконечно жаль, – признался он Маунтбеттену.

Георг VI прекрасно понимал, что имперские фантазии обречены, а грандиозная конструкция, возведенная министрами его прабабки, должна быть демонтирована. Но даже если ей предстоит исчезнуть, обидно было бы не сохранить то лучшее, что в ней было и что за ней стояло, придав ему форму, более подходящую для новой эры.

– Не хотелось бы, чтобы независимая Индия отвернулась от Содружества наций, – сказал король.

Действительно, Содружество – объединение суверенных государств вокруг Британии, которая в таком случае стала бы первой среди равных, – могло бы выручить Георга VI. Общие традиции, общее прошлое, символические связи с британской короной придали бы ему вес на мировой арене. Тогда голос Британии на советах сильных мира сего сохранил бы отзвук прежней имперской мощи, а Лондон остался бы самим собой – культурным, духовным, финансовым и торговым сердцем значительной части мира. Имперское начало исчезло бы, но над островным королевством Георга VI витал бы призрак, отличающий его от соседей на другом берегу Ла-Манша.

Однако для осуществления этих планов принципиально важно было, чтобы в Содружестве осталась независимая Индия. Если Индия откажется в него вступать, другие государства Азии и Африки, когда наступит их черед получать независимость, наверняка последуют индийскому примеру. И тогда все Содружество сведется к жалкой горстке владений, населенных белыми потомками европейцев.

Однако премьер-министр и его коллеги-лейбористы были верны давней антиимпериалистической традиции и не разделяли надежд короля. Эттли даже не передал Маунтбеттену, что следует постараться удержать Индию в Содружестве.

Георг VI, оставаясь конституционным монархом, практически ничего не мог поделать, чтобы его мечта сбылась. Но у его двоюродного брата такие возможности были – благо он разделял чаяния короля от всей души. Мало кто из членов королевской семьи настолько основательно объездил империю в прежних ее границах. Умом он понимал, что всему этому наступает конец, и принимал это, но на сердце все равно было тяжко.

В тот январский день два правнука королевы Виктории, сидя бок о бок в гостиной Букингемского дворца, пришли к согласию. Лорду Маунтбеттену предстояло претворить в жизнь тот самый план будущего Содружества.

Спустя несколько дней он заставит Эттли включить в вице-королевский мандат особое предписание удержать Индию (единую или разделенную) в рамках Содружества всеми возможными способами. В последующие недели ни одна задача не требовала от вице-короля более последовательного приложения умственных усилий, дара убеждения и хитрости, чем идея, зародившаяся в королевской гостиной, – сохранить связь между независимой Индией и британской короной.

* * *

В определенном смысле вице-королевское кресло было уготовано Луису Маунтбеттену самой судьбой. Его первое выступление на публике состоялось во время крещения, когда одним взмахом младенческого кулачка он сбил очки с августейшего носа своей прабабки. Его родословная – с единственной помаркой по женской линии – восходила непосредственно к Карлу Великому. Кайзер Вильгельм II, царь Николай II, испанский король Альфонс XIII, румынский король Фердинанд I, шведский король Густав VI, греческий король Константин I, норвежский король Хокон VII и югославский король Александр I Карагеоргиевич – все они приходились ему родственниками или свойственниками. Европейские кризисы были для Луиса Маунтбеттена внутрисемейными делами.

Но к тому моменту, как юному Маунтбеттену исполнилось восемнадцать, к концу подходила Первая мировая война, и тронов на всех уже не хватало. Четвертый сын любимой внучки королевы Виктории, принцессы Виктории Гессен-Дармштадтской, и ее кузена, принца Людвига Александра фон Баттенберга, он вел королевский образ жизни опосредованно – проводя каникулы во дворцах более удачливой родни. Воспоминания об этих идиллических летних месяцах глубоко врезались ему в память: чаепития на лужайках Виндзорского замка, где все приглашенные были сплошь коронованными особами; выходы в море на царской яхте; верховые прогулки по лесам с кузеном-цесаревичем, страдавшим гемофилией, и его сестрой, великой княжной Марией, в которую он был влюблен.

При таком происхождении Маунтбеттен мог бы жить припеваючи: скромный доход, символическая должность, в меру изящное церемониальное украшение сословия, уходящего в небытие. Но он выбрал другой путь – и в это зимнее утро находился в зените выдающейся карьеры.

Осенью 1943 года Уинстон Черчилль, которому требовался “молодой и энергичный ум”, назначил его верховным главнокомандующим союзных сил в Юго-Восточной Азии. Власть и ответственность, возложенные на его сравнительно молодые плечи, были сопоставимы лишь с положением генерала Дуайта Эйзенхауэра, командовавшего союзными войсками в Европе. Под его началом на бескрайних просторах Азии оказалось 128 миллионов человек. Как он сам вспоминал, в этой группе войск “не было ни побед, ни первоочередных задач, а только отвратительно низкий боевой дух, отвратительная обстановка, отвратительный противник и отвратительные поражения”.

Многие из подчиненных были на двадцать лет старше и на несколько рангов выше его по званию. Эти офицеры видели в нем плейбоя, который воспользовался придворными связями, чтобы сменить фрак на морской мундир, а декорации бального зала Café de Paris – на декорации поля боя.

Боевой дух он восстановил, объехав расположение войск на передовой, а собственный авторитет среди генералов утвердил, заставив их вести бои в разгар бирманских муссонных ливней. Он лично выпрашивал, выгрызал и выманивал каждую мелочь снаряжения и каждую важную боевую задачу у руководства в Лондоне и Вашингтоне.

К 1945 году войска под его командованием нанесли японской армии самое сокрушительное сухопутное поражение в истории. И только сброшенная на страну ядерная бомба помешала Маунтбеттену до конца осуществить самый амбициозный план – операцию “Зиппер”, высадку 250-тысячного десанта на Малаккский полуостров с баз, расположенных за 2 тысячи километров от места событий. По масштабу эта операция была бы сопоставима с высадкой союзников в Нормандии.

Маунтбеттен решил пойти во флот по стопам отца, который покинул родную Германию в возрасте четырнадцати лет и дослужился в Британии до поста первого лорда Адмиралтейства. Луис-младший только поступил в морское училище, когда карьера Луиса-старшего оказалась трагически оборвана: из-за антинемецкой истерии, охватившей страну после начала Первой мировой войны, ему пришлось срочно уйти в отставку. Безутешный адмирал по предложению Георга V сменил фамилию Баттенберг на Маунтбеттен и получил титул маркиза Милфорд-Хейвенского (сам король был тоже немецкого происхождения и свою династию параллельно переименовал из Саксен-Кобургской в Виндзорскую). Сын бывшего главы адмиралтейства поклялся рано или поздно занять ту должность, которой так несправедливо лишили его отца.

В долгие межвоенные годы он поднимался по ступенькам карьерной лестницы медленно и неприметно, как и любой флотский офицер в мирные времена. Юный Маунтбеттен составил себе репутацию в иных, менее воинственных кругах. Он был обаятелен, необыкновенно хорош собой и умел заражать своей веселостью, что сделало его любимцем бульварной прессы: после всех ужасов войны страна жаждала шика и блеска. В 1922 году он женился на красавице и к тому же богатой наследнице Эдвине Эшли, а шафером у него был сам принц Уэльский – свадьба стала главным светским событием сезона.

В последующие несколько лет воскресные газеты редко выходили без портретов или упоминаний этой супружеской пары: Маунтбеттены в театре с Ноэлом Кауардом, Луис и Эдвина в королевской ложе в Аскоте, блистательный лорд Луис на водных лыжах в Средиземноморье, он же получает кубок после очередной победы в конном поло.

Маунтбеттен никогда этого не отрицал: он действительно упивался каждым балом, каждой вечеринкой, каждым матчем. Но когда время танцев закончилось, неожиданно для публики на месте светского баловня явился совершенно другой человек, который не забыл своей юношеской клятвы.

На самом деле Маунтбеттен был ответственным, амбициозным, всецело преданным службе офицером. Он обладал невероятной работоспособностью, неизменно изумлявшей подчиненных. Придя к выводу, что судьбу войн будущего решат достижения науки и налаженное сообщение, он предпочел вполне светской карьере вахтенного офицера изучение технологий связи. В 1927 году лорд Луис в числе лучших окончил высшие курсы беспроводной связи и составил первое исчерпывающее пособие по использованию всех находившихся на вооружении британского военного флота радиоустановок. Стремительность научного прогресса завораживала: он погрузился в изучение физики, электричества и всевозможных аппаратов. Новые технологии, идеи, приспособления стали его страстью и его главным развлечением.

Он заполучил для британского флота труды ведущего французского специалиста по ракетной технике, Робера Эно-Пельтри. В них с пугающей реалистичностью предсказывались свойства водородной бомбы, управляемые ракеты и даже высадка человека на Луне. Из Швейцарии он выписал скорострельную зенитную установку, способную противостоять пикирующим бомбардировщикам типа “Юнкерсов”, а потом месяцами пытался заставить недальновидное флотское начальство, пусть и против воли, ее внедрить.

Он с нарастающей тревогой следил за приходом к власти Гитлера и перевооружением Германии. Не менее внимательно, хоть и с более глубокой болью, он наблюдал за происходящим в стране, которая свергла с престола его обожаемого дядюшку Николая II. В течение тридцатых годов Маунтбеттен с супругой все меньше времени проводили за танцами и все больше – в попытках открыть друзьям и политикам глаза на назревающую угрозу.

25 августа 1939 года Маунтбеттен с гордостью принял командование свежесошедшим со стапелей эсминцем “Келли”. Спустя несколько часов по радио объявили, что Гитлер и Сталин подписали пакт о ненападении. Капитан “Келли” сразу сообразил, чем это чревато. Он приказал команде вкалывать день и ночь, не покладая рук, чтобы корабль мог выйти в море не за положенные для подготовки три недели, а гораздо быстрее.

Девять дней спустя, когда разразилась война, командир “Келли” cо всеми своими матросами в заляпанной спецовке свисал на канатах с борта эсминца, покрывая корпус слоем свежей краски. Уже на следующий день они вышли в море и ввязались в бой с немецкой подлодкой.

“Я никогда не прикажу вам покинуть корабль, – поклялся Маунтбеттен экипажу. – Мы оставим это судно в единственном случае – если оно уйдет под воду”.

“Келли” сопровождал конвои через Ла-Манш, выслеживал подлодки в Северном море, прорывался сквозь туман и эскадрильи немецких бомбардировщиков в устье норвежского Намс-фьорда на выручку к 6 тысячам выживших в битве при Нарвике. В устье Тайна эсминец повредил корму, торпеда в Северном море разорвала котельное отделение в клочья. Командование отдало приказ затопить судно, но Маунтбеттен отказался: он в одиночестве провел ночь, дрейфуя на покалеченном корабле, а потом с отрядом из 18 добровольцев вернул его в порт на буксире.

Годом позже, в мае 1941 года, ирландское везение изменило “Келли” у берегов Крита. Бомба угодила прямиком в погреб с боеприпасами – корабль затонул за считаные минуты. Маунтбеттен сдержал слово: он оставался на капитанском мостике до тех пор, пока эсминец не перевернулся, потом вынырнул на поверхность и несколько часов подбадривал уцелевших, измазанных мазутом членов экипажа, когда они цеплялись за единственную надувную шлюпку, а немцы обстреливали их на бреющем полете: моряки согревались, распевая во все горло “Польку пивной бочки”.

Маунтбеттена за его эскапады на “Келли” наградили орденом за боевые заслуги, а сам корабль удостоился посмертной славы в фильме “Там, где мы служим”, который снял приятель командира Ноэл Кауард.

Спустя пять месяцев Черчилль стал подыскивать храброго молодого офицера, чтобы поставить его во главе штаба межвойсковых операций и поручить разработку тактики и техники рейдов, способных вернуть союзникам континент. Тут-то премьер и вспомнил про Маунтбеттена. Так нашлось идеальное применение его неповторимой смеси безрассудной отваги и любознательности. Маунтбеттен объявил, что рассмотрит любые предложения, и в его ставку валом повалили изобретатели, ученые, инженеры, гении и шарлатаны. Некоторые затеи – типа плавучих непотопляемых аэродромов в виде айсбергов из морской воды с 5-процентной добавкой древесной массы – оказались все-таки диковаты. Но там же был разработан “Плуто” – подводный трубопровод, проложенный по дну Ла-Манша; сконструированы сборные гавани “Малберри”, а также ракетные катера и десантные баржи, которые в конце концов и помогли осуществить высадку в Нормандии. Руководителю штаба все это принесло беспрецедентное для его сорока трех лет назначение на пост верховного главнокомандующего союзными силами в Юго-Восточной Азии.

Теперь, готовясь к самой ответственной и сложной миссии за всю свою карьеру, Маунтбеттен находился на пике умственной и физической формы. Морские сражения и высокий пост приучили его быстро принимать решения и проявили природные лидерские качества. Он не был ни философом, ни абстрактным мыслителем, но обладал острым аналитическим умом, отточенным годами напряженной работы. В нем не было ни капли англосаксонского уважения к умению достойно проиграть. Он предпочитал выигрывать. Однажды на заре карьеры он с огромным отрывом выиграл флотскую регату, обучив свою команду усовершенствованной технике гребли, которая позднее подверглась критике. В ответ Маунтбеттен едко заметил, что, по его сведениям, главная задача – “первыми прийти к финишу”.

Его юношеская веселость со временем превратилась в невероятное обаяние и выдающуюся способность сводить людей вместе.

Один наблюдатель, отнюдь не принадлежавший к числу поклонников лорда Луиса, замечал: “Маунтебеттен при желании уговорит стервятника оставить в покое труп”.

Но самое главное, Маунтбеттен обладал неисчерпаемыми запасами уверенности в себе – качества, которое недоброхоты предпочитали трактовать как тщеславие. Получив от Черчилля предложение поста в Юго-Восточной Азии, он взял двадцать четыре часа на размышление.

– С какой стати, – проворчал Черчилль. – Вы же не думаете, что не справитесь?

– Сэр, – был ему ответ, – у меня врожденная слабость. Я полагаю, что справлюсь с чем угодно.

Весь этот апломб пришелся правнуку королевы Виктории как нельзя более кстати в последующие недели.

Ноакхали. Путешествие пилигрима I[35]

В каждой деревне он действовал одинаково. Немедленно по прибытии самый знаменитый человек в Азии направлялся к чьей-нибудь хижине – желательно мусульманской – и просил его приютить. Иногда его выпроваживали, и он шел к следующей двери. “Если никто не даст мне крова, я с удовольствием проведу ночь под гостеприимной сенью деревьев”, – уверял он.

Найдя приют, он питался тем, чем могли поделиться хозяева дома: манго, овощами, козьей простоквашей, кокосовым молоком. Каждый час пребывания в каждом селе был четко расписан. Ганди был одержим временем: он считал, что каждая минута – Божий дар, который следует использовать на благо человечества. Среди его скудных пожитков были купленные шестнадцать лет назад за 8 шиллингов часы “Ингерсолл”, которые он носил на веревочке на поясе. В два часа ночи он просыпался, читал “Бхагавадгиту” и произносил утренние молитвы, а потом до рассвета отвечал на письма, сидя на полу с карандашом. Карандаши он стачивал до огрызков и использовал, пока мог удержать в руке: просто так выбросить плод чужих трудов было бы неуважительно. В строго назначенный час он делал себе клизму с солевым раствором: Ганди твердо верил в натуральную медицину и считал, что именно так лучше всего выводить токсины из организма. Принимая кого-то из соратников в свой ближний круг, он давал это понять, предлагая собственноручно сделать этому человеку клизму.

С рассветом Ганди начинал обход деревни и молился с каждым ее жителем. Довольно скоро он придумал, как вернуть мир в Ноакхали. Решение было очень характерное: в каждой деревне Ганди разыскивал главу мусульман и главу индуистов и уговаривал их поселиться под одной крышей, чтобы сообща стать гарантами мира. В случае если один из собратьев-мусульман нападет на односельчанина-индуса, мусульманин клялся объявить смертельную голодовку. Точно так же поступал и индусский старейшина.

Но на залитых кровью тропах Ноакхали Ганди не ограничивался попыткой извести ненависть, которая отравляла лежавшие на его пути селения. Почувствовав, что послание братской любви начинает доходить до адресатов, он немедленно переключался на следующую тему. Ганди был убежден, что настоящая Индия состоит как раз из таких затерянных в глуши деревень с убогими хижинами, как в Ноакхали. И он знал их лучше, чем кто-либо. Он надеялся выстроить независимую Индию на крепком фундаменте из обновленных сел – и у него был план, как изменить их жизнь к лучшему.

“Я хочу научить вас следить за чистотой – деревенских колодцев и вашей собственной. Я покажу, что можно делать с землей, из которой состоят ваши тела, как получать жизненные силы из неба над головой и подкреплять их энергией из воздуха, как поставить себе на службу солнечный свет”, – проповедовал Ганди сельчанам.

Престарелый гуру не ограничивался словами. Он твердо верил в силу конкретных действий. К отчаянию многих последователей, считавших, что в его жизни должны быть иные приоритеты, Ганди готовил грязевые припарки для прокаженных с не меньшим тщанием, чем выступления перед вице-королем. В каждой деревне он вместе с ее жителями инспектировал колодец и зачастую давал советы, куда и как его можно перенести. Он осматривал отхожие места, а если выяснял, что особо отведенных мест нет, учил, как их устроить, а иногда даже сам рыл ямы. Причина чудовищного уровня смертности, по его убеждению, крылась в отсутствии элементарной гигиены, и Ганди годами боролся с такими привычками, как публичная дефекация или манера плеваться и сморкаться прямо на дорожку, по которой бедняки (то есть большинство сельчан) ходят босиком.

“Если бы все индийцы разом плюнули, получилась бы лужа, где могло бы утонуть 300 тысяч англичан”, – приговаривал он со вздохом. Всякому крестьянину, который на его глазах плевал или сморкался себе под ноги, он мягко делал замечание. Он ходил по домам и показывал, как сделать из песка и угля простейший фильтр для питьевой воды. “Разницы между тем, что мы делаем, и тем, что могли бы делать, хватило бы на решение большинства проблем этого мира”, – не уставал повторять Ганди.

Каждый вечер он устраивал молитвенные собрания, приглашал туда мусульман и обязательно включал в проповедь несколько стихов из Корана. На этих собраниях разрешалось задавать любые вопросы. Однажды крестьянин упрекнул его: зачем он теряет время в Ноакхали, вместо того чтобы вести в Дели переговоры с Джинной и Мусульманской лигой?

“Руководитель – лишь отражение тех, кого он за собой ведет”, – ответил Ганди. Для начала нужно привести людей к миру между собой. И только потом “желание жить вместе, в миролюбивом соседстве, может найти отражение в руководстве страны”.

Когда Ганди убеждался, что крестьяне все поняли, а мусульмане соглашались пустить обратно своих перепуганных соседей-индусов, можно было начинать сначала в следующей деревне – в пяти, десяти, пятнадцати милях от предыдущей. Он неизменно отправлялся в путь в одно и то же время – в 7.30 утра. Как и в Шрирампуре, Ганди со своей крохотной свитой шагал мимо манговых садов и подернутых зеленой ряской прудов, где с кряканьем и гоготаньем его встречали утки и дикие гуси. Они шли по узким, извилистым тропам, усыпанным камнями и галькой, петляя мимо пальмовых рощ и зарослей кустарника, обходя торчащие из земли корни, иногда – пробираясь по щиколотку в грязи. К тому моменту, как они достигали следующей стоянки, ноги семидесятисемилетнего Махатмы зачастую опухали от холода, а ступни были стерты в кровь. Перед тем, как приступать к выполнению своей миссии, он парил ноги в тазу и делал перерыв ради единственной роскоши, которую позволял себе в этом паломничестве: разрешал девятнадцатилетней внучке Ману, своей постоянной спутнице, сделать ему массаж ног камнями.

Тридцать лет кряду эти стертые ноги вели изголодавшиеся толпы к свободе по погруженному в молитву континенту. Ганди добирался до самых отдаленных уголков Индии, шагал по тысячам таких селений, как те, где сейчас происходило его паломничество, ступал в воду, где купались прокаженные, и посещал самые страшные трущобы. Он бывал в тюрьмах и во дворцах, и все ради одной, главной цели – свободы Индии.

Мохандас Ганди был восьмилетним школьником, когда прабабка двух мирно попивавших чай во дворце кузенов была провозглашена императрицей Индии. У Ганди эта грандиозная церемония, прошедшая под стенами Дели, всегда ассоциировалась с куплетами, которые он распевал вместе с другими мальчишками Порбандара у берегов Аравийского моря, в семи сотнях миль от места событий:

Мальчик, чьей силе духа однажды суждено будет посрамить всех англичан, пусть даже ростом в пять локтей, не смог устоять перед соблазном, таившемся в этой песенке: вместе с другом он добыл, приготовил и съел запретное мясо – кусок козлятины. Восьмилетнего Ганди немедленно вырвало, а ночь после эксперимента он провел очень скверно: в кошмарах ему мерещилось, будто в желудке брыкается живая коза. Отец его занимал наследственный пост дивана (премьер-министра) крохотного княжества на полуострове Катхиявар близ Бомбея, а мать была чрезвычайно религиозна и подолгу постилась.

Как ни странно, Ганди, который станет одним из величайших религиозных деятелей современной Индии, родился не среди брахманов, которым, по идее, полагалось обеспечивать Индию философской и религиозной элитой. Отец его был из вайшьев – варны торговцев и мелких ремесленников, которая в социальной иерархии находилась где-то на полпути между неприкасаемыми и гораздо более высокопоставленными брахманами и кшатриями, то есть воинами.

Когда Ганди исполнилось тринадцать, его, в соответствии с тогдашними обычаями, женили на незнакомой и впридачу неграмотной девушке по имени Кастурба. Юноша, который станет мировым символом аскетизма, чистоты и воздержания, открыл для себя радости секса.

Прошло четыре года. Ганди с женой предавались плотским утехам, когда в дверь постучал слуга с сообщением, что отец семейства скончался. Сын был безутешен, ведь он был очень предан отцу и весь вечер провел у постели больного, терпеливо массируя ему ноги. Но внезапный приступ страсти заставил его на цыпочках прокрасться из отцовских покоев в собственную спальню и разбудить там беременную жену. В результате этой трагедии радости секса несколько померкли: произошедшее наложило на его душу неизгладимый отпечаток.

После смерти отца Ганди отправили в Англию учиться на адвоката, чтобы он тоже мог занять министерский пост в одном из княжеств. Для верующего индуиста это было огромное, практически неподъемное предприятие. До тех пор ни один член семьи не бывал за границей. Мохандаса торжественно исключили из касты и объявили отщепенцем, потому что морские путешествия считались скверной и были запрещены религией.

В Лондоне Ганди был глубоко несчастлив. Болезненно стеснительный, он воспринимал любое обращение к незнакомому человеку как серьезное испытание, а развернутую фразу – как муку. В свои девятнадцать он был тщедушен и жалок, особенно на фоне изощренного мира судебных иннов. Дешевая, мешковатая одежда, привезенная из Бомбея, болталась вокруг его худощавого тела, как паруса на корабле, попавшем в штиль. С виду он был такой крошечный и непримечательный, что однокурсники периодически принимали его за посыльного.

Одинокий, незадачливый Ганди пришел к выводу, что единственный способ избавиться от мучений – стать настоящим английским джентльменом. Он выкинул свои бомбейские вещи и обзавелся новым гардеробом, который включал в себя шелковый цилиндр, вечерний костюм, лакированные ботинки, белые перчатки и трость с серебряным набалдашником. Он приобрел лосьон для волос, чтобы приводить в приличный вид свою упрямую, жесткую шевелюру, и долгие часы разучивал перед зеркалом узлы галстука. Ради того, чтобы наконец быть принятым в обществе, он начал брать уроки танцев, французского и красноречия и даже купил скрипку.

Этот трагифарс закончился так же бесславно, как и попытка приучиться к козлятине: Ганди не научился извлекать из скрипки никаких звуков, кроме пронзительных завываний, ноги сбивались с такта в любом па, язык не справлялся с французскими словами, и никакие уроки красноречия не способны были освободить дух, изнемогающий под грузом болезненной застенчивости. Даже визит в публичный дом закончился фиаско: Ганди так и не зашел дальше гостиной.

Он оставил всякие попытки сделаться англичанином и решил оставаться самим собой. Как только его приняли в коллегию адвокатов, Ганди с нескрываемым облегчением поспешил вернуться в Индию.

Возвращение его не стало триумфальным. Долгие месяцы он околачивал пороги бомбейских судов в надежде заполучить хоть какое-нибудь дело. Но молодой человек, который вскоре поведет за собой 300 миллионов индийцев, в зале заседаний впадал в ступор и не мог заставить себя произнести ни одной фразы, способной хоть в чем-либо убедить мирового судью.

Эта неудача привела к первому решительному повороту в судьбе Ганди. Раздосадованное семейство отправило его вести дела дальнего родственника в Южной Африке. Предполагалось, что командировка займет несколько месяцев, но в итоге она растянулась почти на четверть века. Именно на этой неприветливой земле Ганди пришел к философским принципам, которым суждено будет перевернуть его собственную жизнь, а заодно и историю Индии.

Впрочем, в молодом человеке, сошедшем с корабля в Дурбане в мае 1893 года, ничто не выдавало стремления к святости и аскетизму. Будущий проповедник бедности ступил на землю Южной Африки в модном сюртуке и рубашке лондонского барристера из Внутреннего Темпла с высоким белым воротником, с портфелем, набитым документами зажиточного индийского предпринимателя, чьи интересы он собирался представлять.

Подлинное знакомство с Южной Африкой состоялось спустя неделю после прибытия – в ночном поезде из Дурбана в Преторию. Спустя четыре десятилетия Ганди все еще будет вспоминать эту поездку как одно из важнейших, судьбоносных событий своей жизни. На полпути в его купе первого класса вошел белый пассажир и потребовал, чтобы сосед убирался в багажный вагон. Ганди, у которого имелся законно купленный билет в первый класс, отказался. На следующей станции белый пассажир вызвал полицейского, и Ганди вместе с багажом бесцеремонно выкинули из поезда посреди ночи.

Дрожа от холода и не решаясь попросить начальника станции достать чемодан с пальто, Ганди провел ночь в темноте и одиночестве, обдумывая свое первое столкновение с расовыми предрассудками. Подобно средневековому юноше накануне посвящения в рыцари, Ганди сидел на пустом ночном вокзале и молился, чтобы Бог “Бхагавадгиты” дал ему мужество и наставил на путь истинный. Когда на станции Питермарицбург наконец рассвело, на месте робкого, замкнутого юнца был совершенно другой человек. Миниатюрный адвокат принял самое важное решение в своей жизни. Мохандас Ганди не собирался мириться с положением вещей.

Спустя неделю он взял слово на собрании местных индийцев – и это было его первое публичное выступление. Юрист, сгоравший от стыда и робости в судебных залах Бомбея, начал обретать красноречие. Он убеждал индийцев объединиться во имя защиты общих интересов, а первым делом – научиться делать это на языке угнетателей, то есть по-английски. Уже следующим вечером Ганди, пусть и неосознанно, ступил на тот путь длиной полвека, который принесет свободу трем сотням миллионов индийцев. Его первым шагом стали уроки английского, которые он давал парикмахеру, клерку и мелкому лавочнику. А вскоре он одержал первую из многих побед: снесся с южноафриканскими железнодорожными властями и добился письма, где надлежащим образом одетым индийцам обещали выдавать билеты первого и второго класса.

Ганди остался в Южной Африке и после того, как дело, приведшее его в эту страну, было благополучно завершено. Он стал одним из лидеров и защитников южноафриканской индийской общины и чрезвычайно успешным адвокатом. Невзирая на расовую дискриминацию, он сохранял верность Британской империи и даже руководил санитарным отрядом во время Англо-бурской войны.

Спустя десять лет после прибытия в Южную Африку Ганди пережил еще одну судьбоносную ночь в поезде, на сей раз – идущем из Йоханнесбурга в Дурбан: друг-англичанин дал ему в дорогу книгу Джона Рёскина “Последнему, что и первому”.

Ганди не мог от нее оторваться: рассуждения британского политического философа захватили его, и он провел за чтением всю ночь, пока поезд катился по южноафриканскому вельду. То было его откровение на пути в Дамаск. Когда наутро состав подтянулся к Дурбану, Ганди принял решение изменить свою жизнь в соответствии с идеалами Рёскина, отказавшись от материальных благ. Денежное богатство, по Рёскину, есть способ заручиться властью над людьми, меж тем как в действительности работа крестьянина с сохой имеет одинаковую ценность с работой юриста, а жить стоит только трудовой жизнью – жизнью земледельца.

Решение Ганди было тем более примечательно, что к тому моменту он был вполне состоятельным человеком, чья юридическая практика приносила более 5 тысяч фунтов в год, то есть огромные, по тогдашним южноафриканским меркам, деньги.

Однако на протяжении последней пары лет его терзали сомнения: ведь “Бхагавадгита” гласит, что отказ от желаний и привязанности к материальным благам есть необходимая ступень к духовному пробуждению. В порядке эксперимента он уже предпринял несколько шагов в этом направлении: стал самостоятельно бриться и стричься, стирать свои вещи, чистить уборную и даже принял у жены роды. Рассуждения Рёскина только укрепили его сомнения.

Спустя какую-то неделю Ганди уже перевез родных и друзей на уединенную ферму в Фениксе, в 14 милях от Дурбана, где был куплен участок размером 100 акров. Там, в необитаемом, заросшем густой травой месте, кишевшем змеями, со множеством апельсиновых, тутовых и манговых деревьев и развалившимся коттеджем, Ганди привыкал вести тот образ жизни, который останется с ним до самой смерти: он отказался от материальных благ и приучился удовлетворять потребности простейшим способом, в коммуне, где всякий труд ценится одинаково, а все имущество считается общим.

Оставалось принести последнюю, самую чувствительную жертву – принять обет брахмачарьи, то есть чистоты и сексуального воздержания. Этот вопрос мучил Ганди годами.

Шрам, оставленный на душе смертью отца, нежелание иметь больше детей, погружение в религию – все подталкивало к такому решению. Однажды вечером в 1906 году Ганди торжественно объявил своей жене Кастурбе, что он принимает обет брахмачарьи. Начав сексуальную жизнь в радостном исступлении в возрасте 13 лет, к 37 годам он ее завершил.

Но для Ганди обет значил не просто борьбу с плотскими соблазнами. Нужно было подчинить себе все чувства: усмирить страсти, умерить пищу, подавлять порывы гнева и ненависти, не позволять себе рукоприкладства, приближаться к провозглашенному “Бхагавадгитой” идеалу непривязанности и нестяжательства. Так он окончательно ступил на тропу аскезы, которая вела к вершинам самосовершенствования. Ни один из обетов, которые Ганди доводилось давать в жизни, не вызвал столько внутренней борьбы, как обет чистоты и воздержания. В той или иной форме Махатма преодолевал связанные с ним искушения всю жизнь. Борьба другого рода – с расовыми предрассудками, с которыми он столкнулся в первую же неделю в Южной Африке, – привела Ганди к начаткам учения, составившего его всемирную славу: так он пришел к ненасилию и гражданскому неповиновению.

На размышления о ненасилии его натолкнул пассаж из Библии – а именно, то место, где Христос призывает учеников подставить обидчику другую щеку. Крохотный Ганди уже опробовал эту доктрину на себе, стоически снося избиения белых людей. Принцип “око за око” довел мир до слепоты, убеждал он. Отрубив человеку голову, нельзя внушить ему новые идеи, и сердце не преисполнится духом перемен, если прострелить его насквозь. Насилие калечит насильника и ожесточает жертв. Ганди нужен был другой подход: перемены, вдохновленные благим примером, примирение Божьей милостью вместо раздора по милости человека.

Правительство Южной Африки предоставило ему случай испытать еще до конца не додуманные теории на практике осенью 1906 года: оно внесло законопроект, предполагавший, что любой индиец старше восьми лет обязан зарегистрироваться в полиции, сдать отпечатки пальцев и носить при себе особое удостоверение личности[37]. 11 сентября 1906 года Ганди выступил перед собранием разъяренных индийцев в Имперском театре в Йоханнесбурге.

Подчиниться, заявил он, – значит в конечном итоге согласиться на уничтожение индийской общины. “Остается единственный выход: умереть, но не смириться”. Впервые в жизни Ганди предложил большому скоплению людей торжественно поклясться перед лицом Бога, что они будут сопротивляться несправедливому закону, чего бы это ни стоило. В тот день Ганди не объяснил своим слушателям, как именно предполагается сопротивляться. Возможно, он и сам этого пока до конца не знал. Ясно было одно: сопротивление должно избегать насилия.

Вскоре новый принцип борьбы за политические и гражданские права получил название – сатьяграха (“истинная сила”, “твердость в истине”). После собрания в Имперском театре Ганди объявил регистрации бойкот и организовал мирное пикетирование регистрационных участков. Так он заработал первый из своих многочисленных тюремных сроков.

В заключении Ганди прочел второй из нерелигиозных трудов, которым суждено было оказать глубочайшее воздействие на его философию, – “О гражданском неповиновении” Генри Торо[38].

Протестуя против действий американского правительства, которое оправдывало работорговлю и вело несправедливую войну в Мексике, Торо утверждал, что гражданин имеет полное право не подчиняться неправедным законам и не присягать правительству, когда его тирания становится нестерпима. Справедливость, по Торо, почетнее законопослушности.

Сочинение Торо помогло окончательно сформулировать идеи, о которых Ганди уже начинал задумываться. Выйдя из тюрьмы, он решил испробовать новые методы в протестах против решения провинции Трансвааль не допускать в свои пределы индийцев. 6 ноября 1913 года во главе мирной колонны из 2037 мужчин, 127 женщин и 57 детей он двинулся к границам Трансвааля. Их действия неминуемо должны были кончиться тюремными сроками и сулили единственную награду – чудовищные побои.

Окинув взглядом свое жалкое, оборванное войско, Ганди пережил еще одно откровение. Этим несчастным не на что было рассчитывать, кроме боли. На границе их ждали вооруженные ополченцы, готовые стрелять на поражение. И все же, воодушевленные верой в общее дело, они следовали за ним, готовясь “растопить своим страданием сердца врагов”.

И тут Ганди понял, на что способна молчаливая решимость. На границе Трансвааля он осознал, какая огромная сила заложена в затеянном им движении. Сотни людей, шагавших за ним в тот ноябрьский день, способны превратиться в сотни тысяч – в течение, которое увлекает за собой и не знает устали за счет непотопляемой веры в идеи ненасилия.

Последовали судебные процессы, плети, тюремные сроки, экономические санкции – но они не могли поколебать решимости движения. Африканская кампания увенчалась в 1914 году практически полной победой. Маленький индиец мог наконец отправляться домой. Ганди, покидавший Южную Африку в июле 1914 года, был совсем не похож на робкого молодого адвоката, который сошел с корабля в Дурбане. На этой негостеприимной земле он открыл для себя трех главных учителей: Рёскина, Толстого и Торо – англичанина, русского и американца. Его собственный опыт вылился в два принципа – ненасилия и гражданского неповиновения. Этими орудиями он за следующие тридцать лет поставит на колени самую могущественную империю мира.

Ганди встречали как триумфатора: 9 января 1915 года у Ворот Индии собралась огромная толпа[39]. С собой в скромном чемоданчике он вез важный груз – объемистую рукопись, озаглавленную “Хинд сварадж”, то есть “Индийское самоуправление”: Африка, очевидно, послужила для Ганди лишь разминкой перед главными сражениями его жизни.

А пока он поселился недалеко от промышленного Ахмадабада, на берегу реки Сабармати, где основал ашрам, то есть сельскую общину на манер южноафриканской. Первым делом он озаботился положением бедняков. В Бихаре помог фермерам, которых британские землевладельцы заставляли выращивать невыгодное для них индиго; страдавшим от засухи крестьянам в окрестностях Бомбея показал, как требовать отсрочки податей[40], а рабочим на текстильных фабриках Ахмадабада посоветовал устроить забастовку, несмотря на то что был знаком с фабрикантами и даже получал от них деньги на содержание ашрама. В Индии впервые появился лидер, которому было дело до народных бед. И вскоре Рабиндранат Тагор, первый индийский нобелиат, уже дал Ганди имя, которое прослужит ему до конца жизни: Махатма, “великая душа в нищенском одеянии”.

Подобно большинству соотечественников, в Первой мировой войне Ганди поддержал англичан – в надежде, что в ответ Англия прислушается к чаяниям индийцев и даст им независимость. Когда этого не случилось, Ганди медитировал неделями, размышляя над тактически верным ответом. И в конце концов этот ответ пришел к нему ночью во сне. Он был поразительно, блистательно прост. Индия отреагирует на действия Англии зловещим молчанием. Он сделает то, что раньше никому даже не приходило в голову: на один день погрузит всю Индию в траур, день молитвы и поста – хартал.

В этой затее, как и во многих других политических идеях Ганди, отразилось его инстинктивное умение найти тактику, которая не нуждалась в мудреных объяснениях или сложных действиях. Не требовалось подставляться под полицейские дубинки или нарушать закон – достаточно было просто ничего не делать. Закрыть лавки, не приходить на урок, отправиться на богослужение в храм или просто остаться дома – и тем самым выразить солидарность с протестом. Хартал был назначен на 7 апреля[41] 1919 года. Это был его первый открытый акт сопротивления правительству. Пусть Индия замрет, призывал он, и пусть угнетатели услышат невысказанный протест ее молчаливого населения.

Увы, население далеко не везде сумело промолчать. Начались беспорядки. Самые серьезные из них произошли в панджабском городе Амритсаре: в ответ на попытку властей подавить бунт 13 апреля тысячи индийцев собрались на мирный, но все равно запрещенный митинг на усыпанном камнями и мусором огороженном пустыре под названием Джаллианвала-Багх.

Туда вел один-единственный вход – через узкий проулок между двумя зданиями. Сразу после начала митинга в нем появился отряд бригадного генерала Реджинальда Дайера, который принял командование округом, когда в Амритсаре объявили военное положение. Пятьдесят солдат заняли позиции по обе стороны от входа и без предупреждения открыли огонь из пулеметов по беззащитной толпе. Стрельба продолжалась целых десять минут. Было сделано 1650 выстрелов, пострадали 1516 человек[42], после чего Дайер – в полной уверенности, что ребята “отлично поработали”, – отдал команду ретироваться.

Эта “отличная работа” стала для британско-индийских отношений точкой невозврата и повлияла на ход дальнейших событий даже сильнее, чем восстание сипаев 63 годами ранее[43]. Для Ганди она оказалась последней каплей – вероломной изменой империи, ради которой он пошел против своих пацифистских принципов в двух войнах. И тогда он решил подчинить себе организацию, которая олицетворяла индийское освободительное движение.

Почтенный британский чиновник, основавший партию Индийского национального конгресса в 1885 году, наверняка ужаснулся бы, узнав, что его детище превратилось в главное орудие борьбы с британской властью в Индии. С благословения вице-короля Октавиан Хьюм попытался создать организацию, которая облекла бы протесты постепенно растущего образованного класса в умеренную, разумную форму и позволила бы индийцам вступить в цивилизованный диалог с британской властью.

Именно такую организацию и представлял собой Конгресс, когда на политической сцене появился Ганди, решивший превратить партию в настоящее массовое движение, разделяющее его веру в ненасильственные методы борьбы. В 1920 году в Калькутте Ганди представил съезду Конгресса свой план действий, который был принят подавляющим большинством голосов. С тех пор и до самой смерти Ганди, даже не занимая в партии должностей, служил Конгрессу компасом и совестью. Он стал бесспорным лидером борьбы за независимость.

Избранная им тактика, подобно общенациональному харталу, была ошеломляюще проста. Программа политической революции заключалась в одном-единственном слове: несотрудничество. Он предложил индийцам бойкотировать все британское: учащиеся должны были отказаться от британских школ и университетов, юристы – от британских судов, военные – от британских наград. Ганди подал личный пример, вернув вице-королю две медали, полученные за работу санитарного отряда на Бурской войне.

Его главная цель заключалась в том, чтобы подкосить систему, расшатав ее экономические основы. Британия закупала необработанный индийский хлопок по смехотворным ценам, переправляла на текстильные фабрики в Ланкашире, а готовые ткани импортировала обратно и продавала с большой выгодой, поскольку материй небританского происхождения в Индии не водилось. Получался классический замкнутый круг империалистской эксплуатации, и Ганди собирался разорвать его с помощью орудия, которое было полной противоположностью заложившему основы той самой эксплуатации ткацкому станку времен промышленной революции, – простой деревянной прялки.

В течение следующей четверти века Ганди неустанно убеждал индийцев сменить иностранные ткани на одежду из домотканого хлопчатобумажного кхади, продукцию миллионов прялок. Полмиллиона индийских деревень, по Ганди, погрязали в нищете именно в силу упадка традиционных ремесел, а возрождение кустарных промыслов, которое предвещала деревянная прялка, виделось спасением для обездоленных сельских жителей. Что до горожан, то за прялкой путем физического труда им предлагалось достичь духовного искупления и заручиться постоянным, ежедневным напоминанием о связях с настоящей Индией, с ее полумиллионом деревень.

С помощью прялки Ганди сформулировал целый ряд важных для него идей. С ней оказались увязаны: кампания по внедрению уборных в деревнях, где отхожим местом считалось любое поле, программа улучшения здоровья через привычку к гигиене и чистоплотности, борьба с малярией, учреждение деревенских школ, мирное сосуществование индуистов с мусульманами – иначе говоря, целый план возрождения сельской жизни.

Ганди лично подавал пример: он старался прясть по полчаса в день и своих соратников убеждал поступать так же. Прядение приняло вид почти религиозного ритуала, предварявшего молитву и созерцание. В такт мерному постукиванию прялки Махатма бормотал: “Рама, Рама, Рама” (“Боже, Боже, Боже”).

В сентябре 1921 года Ганди довершил дело, торжественно и до конца жизни отказавшись от любой одежды, кроме домотканой набедренной повязки-дхоти и покрывала. Домотканая хлопчатая материя кхади сделалась опознавательным знаком движения за независимость: бедные и богатые, великие и малые одинаково опоясывали чресла куском грубой белой ткани. Со временем переносная деревянная прялка стала символом мирной революции, вызова, который целый континент, пробуждаясь, собирался бросить западному империализму.

Шлепая по щиколотку в грязи или воде, прокладывая путь по опасным каменистым тропинкам, проводя ночи напролет на деревянных полках вагонов третьего класса, Ганди побывал в самых отдаленных уголках Индии, и везде он проповедовал свое учение. Он обошел тысячи деревень, где иногда приходилось выступать по пять-шесть раз в день.

Глазам собравшихся представала удивительная картина: Ганди неизменно вышагивал во главе отряда – босиком, в набедренной повязке, с вечно сползающими на нос очками, опираясь на бамбуковый посох. За ним тянулись соратники в одинаковых белых дхоти, а в хвосте колонны, будто хоругвь, плыл над головами переносной туалет: наглядное свидетельство огромного значения, которое Ганди придавал чистоте и гигиене.

Он пользовался невероятным успехом. Целые толпы стекались посмотреть на человека, которого называли Великой душой. Добровольная бедность, простота, скромность и выражение немного не от мира сего сделали из него своего рода святого – праведника, ведущего Индию из недр прошлого к свободе будущего.

В городах он объяснял собравшимся, что Индия не добьется независимости, если не отвергнет импортные ткани. Он предлагал добровольцам выйти вперед, разоблачиться и скинуть ненужную одежду у его ног. Ботинки, носки, брюки, рубашки, шляпы и пиджаки летели в кучу, пока перед Ганди не оказывался ряд полностью обнаженных мужчин. Тогда Махатма с радостной улыбкой поджигал кучу, и английские вещи сгорали в кострах синим пламенем.

Англичане отреагировали немедленно. Самого Ганди они не спешили арестовывать, чтобы не превращать его в мученика, но его последователям крепко досталось. 30 тысяч человек взяли под стражу, силы правопорядка срывали митинги и парады, громили отделения Конгресса. 1 февраля 1922 года Ганди отправил вице-королю учтивое письмо, предупреждая, что останавливаться они не собираются. Несотрудничество переходило в гражданское неповиновение. Он предлагал крестьянам перестать платить подати, горожанам – не подчиняться британским законам, солдатам – отказаться служить британской короне. Продолжая воздерживаться от насилия, Ганди объявил войну колониальной администрации.

“Англичане хотят, чтобы мы боролись пулеметами: у нас такого оружия нет, а у них есть. Единственный залог нашей победы – вести борьбу таким оружием, которого у них нет, а у нас есть”, – говорил Махатма.

Тысячи индийцев откликнулись на его призыв – и тысячами они попадали в тюрьмы. Затравленный губернатор Бомбея называл происходящее “самым грандиозным экспериментом в мировой истории, вдобавок оказавшимся на волоске от успеха”.

Эксперимент провалился из-за кровавой трагедии в крохотной деревушке к северо-востоку от Дели[44]. Вопреки мнению руководства Конгресса Ганди немедленно прекратил кампанию: он счел, что люди еще не до конца поняли смысл ненасильственной борьбы.

Британская администрация решила, что смена курса сделала Ганди менее опасным противником, и поспешила его задержать. Арестованный признался в подстрекательстве к мятежу и обратился к суду с прочувствованной речью, призывая вынести ему самый суровый приговор. Его осудили на шесть лет заключения в тюрьме Еравада под Пуной. Ганди не сожалел о содеянном: “Свободу можно встретить в стенах темницы и даже на виселице, но в судах, залах заседаний и аудиториях она не водится”, – говорил он.

Однако выпустили его досрочно – из-за слабого здоровья. Три года Ганди ездил по стране и писал, терпеливо обучая своих последователей и объясняя суть учения о ненасилии, чтобы не повторилась трагедия, потрясшая его накануне ареста. К концу 1929 года он был готов продолжать борьбу. В полночь 31 декабря Ганди во главе лахорского отделения Конгресса поклялся в верности делу свараджа – самоуправления, – но теперь выразил готовность идти до конца, то есть до полной независимости. Спустя 26 дней миллионы членов партии по всей стране повторили эту клятву.

Новое столкновение с англичанами казалось неминуемым. Ганди долго размышлял о том, какую форму оно должно принять, ожидая подсказки внутреннего голоса. И в конце концов внутренний голос подал ему совершенно гениальный совет – так зародилась самая необычная политическая акция века. Идея была настолько простая, а исполнение – настолько эффектное, что Ганди немедленно прославился на весь мир. По иронии судьбы отправной точкой послужил продукт, от которого сам Махатма отказался много лет назад, когда боролся с чувственными помыслами, – соль.

Ганди мог, конечно, ее отвергнуть, но в жарком климате соль требовалась всем. Море, великий источник пропитания, исправно выбрасывало ее на берег широкими белыми слоями, но выпаривание и продажа соли были государственной монополией, вдобавок она облагалась специальным налогом – небольшим, но достаточно чувствительным: у бедного крестьянина на это уходил эквивалент двухнедельного заработка в год.

12 марта 1930 года, в полседьмого утра, опираясь на бамбуковый посох и слегка сутулясь, Ганди в своем вечном дхоти вышел из ашрама во главе отряда из 79 человек и направился к морю, которое лежало в 241 миле к югу. Тысячи сторонников со всего Ахмадабада выстроились вдоль дороги, усыпая его путь зелеными листьями.

Журналисты со всего мира кинулись по пятам этого странного каравана. Толпы склонялись перед Ганди в каждой деревне, через которую он проходил. Он двигался к цели нарочито медленно, доводя колониальные власти до белого каления. По-чаплински чудаковатый полуголый человечек с бамбуковым посохом, шагающий к морю, чтобы бросить вызов Британской империи, занял собой выпуски новостей и газетные страницы всей планеты.

К шести вечера 5 апреля Ганди со своим отрядом наконец добрался до берегов Индийского океана недалеко от поселка Данди. Следующим утром, на заре, проведя ночь в молитвах, они совершили ритуальное омовение в морских волнах. Потом Ганди вышел на берег и на глазах тысяч свидетелей зачерпнул горсть соли, зажал в кулак и со строгим, торжественным видом воздел над толпой. А потом раскрыл ладонь: она была вся покрыта белыми кристаллами – запретным даром моря, новейшим символом индийской борьбы за независимость.

В течение недели всю Индию охватили беспорядки. Последователи Ганди от края до края субконтинента начали добывать и раздавать соль. Страну наводнили листовки, объяснявшие технологию производства соли из морской воды. На улицах снова зажглись костры из британской одежды и прочих импортных товаров.

Англичане ответили повальными арестами: в казематы оказались брошены многие тысячи индийцев, включая и самого Ганди. Прежде чем за ним захлопнулись знакомые ворота тюрьмы Еравада, он передал своим сторонникам послание: “Горсть соли в руке сторонника ненасилия символизировала честь Индии. Кулак, державший соль, мог разжаться – но соль он не отдаст”.

Лондон, 18 февраля 1947

В течение трех столетий в стенах палаты общин звучали речи горстки избранных, которые создали Британскую империю и прокладывали ее курс. Их дебаты и резолюции определяли судьбу полумиллиарда человек, раскиданных по свету, и утверждали владычество белой христианской европейской элиты на территории, превышавшей третью часть обитаемого пространства планеты.

И вот теперь члены нижней палаты ежились в ожидании панихиды над своей империей, пока по углам нетопленого зала расползались унылые тени. Грузная фигура Уинстона Черчилля в черном пальто горбилась на передних скамьях оппозиции. Четыре десятилетия – с тех пор, как он впервые стал членом парламента, – Черчилль был выразителем имперских амбиций ничуть не меньше, чем вдохновителем национальной совести и мужества в военные годы.

Это был человек редкой прозорливости, но непоколебимый в своих убеждениях. Он славил каждый уголок империи, но ни к одному из них не испытывал таких чувств, как к Индии, которая вызывала в нем пламенную страсть. Черчилль впервые оказался там в юные годы – младшим офицером 4-го собственного ее величества гусарского полка; ему доводилось и играть в поло на пыльных равнинах, и охотиться на тигров, и ходить на кабанов с копьем. Он преодолевал Хайберский перевал и сражался с пуштунами на северо-западной границе. Спустя 41 год после перевода в другую часть он все еще каждый месяц слал по два фунта индийскому денщику, который прослужил у него два года. По этому жесту можно судить, какие чувства вызывала у него Индия: он любил ее прежде всего как место юношеских воспоминаний, а еще ему нравилось думать о доблестных, честных англичанах, правящих там твердой отеческой рукой.

Его вера в имперские идеалы была несокрушима. Он неизменно утверждал, что роль Британии в мире определяется ее империей, и искренне разделял викторианские представления о том, что “многобожцам, чадам тьмы” куда полезнее жить под властью европейцев, чем подчиняться доморощенным тиранам. Тончайшим образом разбираясь в вопросах мировой политики, Черчилль становился необъективен, как только дело касалось Индии. Ничто не могло поколебать его твердую уверенность в том, что британское владычество в Индии справедливо и идет стране только на пользу, а население относится к правительству с любовью и благодарностью, тогда как политики, ратующие за независимость, – мелочные недоучки, злокозненная верхушка общества, чьи мнения не отражают чаяний и интересов народных масс. Как едко заметил его собственный министр по индийским делам, Черчилль понимал Индию “не больше, чем Георг III понимал американские колонии”.

Начиная с 1910 года он упорно сопротивлялся любым попыткам хоть как-то приблизить независимость Индии. Ганди и его сторонников из Конгресса он презрительно называл “чучелами огородными”. Черчилль больше, чем кто-либо в этом зале, страдал от мысли, что человек, сменивший его в резиденции на Даунинг-стрит, 10, взял на себя роль, от которой сам Черчилль категорически отказывался, и готовится расколоть империю на куски. В 1945 году консерваторы под его руководством проиграли выборы, но в палате лордов они по-прежнему обладали подавляющим большинством. Это давало ему право – при желании – отсрочить независимость Индии еще на два года. Пятна отвращения расползались по его сердитому лицу, пока он смотрел, как жалкий социалистишка, сменивший его у власти, готовится к своей речи.

Лаконичный текст в руках у Клемента Эттли в основном принадлежал перу того самого молодого адмирала, которого премьер отправлял в Дели договариваться об условиях ухода Британии из Индии; того, чье имя он теперь готовился объявить во всеуслышание. Лорд Маунтбеттен со свойственной ему дерзостью предложил заменить пространный документ, составленный самим Эттли, на четкое и недвусмысленное описание задач нового вице-короля. И самое главное – в тексте содержался новый важнейший пункт, на котором настоял сам Маунтбеттен. Он сражался с Эттли на протяжении шести недель, чтобы добиться желаемой конкретной формулировки – и только так, по его мнению, можно было надеяться найти выход из индийского тупика.

Стоило Эттли приступить к своему историческому выступлению, как промозглый зал начал оживать. “Правительство его величества желает четко заявить, что оно намерено предпринять шаги, необходимые, чтобы осуществить передачу власти в ответственные индийские руки не позднее июня 1948 года”.

Когда до депутатов парламента полностью дошел смысл его слов, воцарилось потрясенное молчание. И хотя сказанное неизбежным образом вытекало из хода истории и открыто объявленных задач британской политики в Индии, тот факт, что британскому владычеству оставалось каких-то 14 месяцев, не становился менее печальным. Заканчивалась целая эпоха британской истории. Начиналось “величайшее разъединение”, как выразилась наутро манчестерская “Гардиан”.

Грузная фигура, сутулившаяся на скамье, поднялась, когда дело дошло до обсуждения: следовало в последний раз воззвать к благу империи. Дрожа от холода и полноты чувств, Черчилль объявил, что происходящее представляет собой “попытку правительства, прикрываясь героями войны, провернуть позорную и катастрофическую операцию”, а назначая конкретную дату объявления независимости, Эттли идет на поводу у “одной из самых бредовых идей Ганди, предлагавшего препоручить Индию Богу”.

“С величайшим прискорбием я наблюдаю обвал Британской Империи со всеми ее славными делами и всем благом, которое она принесла человечеству. Многие защищали Британию от врагов. Никто не может защитить ее от самой себя… Но не станем же мы еще больше позориться и сбегать, поджав хвост, торопясь свернуться раньше срока? Давайте хотя бы не будем добавлять позор и постыдные насмешки к мукам скорби, которые многие из нас испытывают”.

То были слова блестящего оратора, но с тем же успехом Черчилль мог протестовать против захода солнца. Когда раздался звонок, призывавший к началу голосования, парламентарии подчинились диктату истории. Подавляющим большинством они проголосовали за окончание британского владычества в Индии к июню 1948 года.

Путешествие пилигрима II

Чем дальше крохотный отряд продвигался вдоль каналов и протоков Ноакхали, тем труднее становилось Ганди. Его успех в первых мусульманских деревнях возмутил старейшин следующих поселков: они почуяли в миссии Махатмы подрыв собственного авторитета и начали восстанавливать против него население.

В то утро путь пилигрима пролегал мимо мусульманской школы под открытым небом, где семи- и восьмилетние ученики расселись кружком вокруг своего наставника-шейха. Сияя, как дед, распахивающий объятия любимым внукам, Ганди поспешил заговорить с детьми. Но стоило ему приблизиться, как учитель подскочил и, яростно жестикулируя, загнал учеников к себе в хижину, как будто старик был страшным чудищем и собирался наложить на них проклятие. Ганди, глубоко расстроенный таким поворотом событий, встал у порога и печально махал тем детям, которых мог разглядеть в глубине дома. Они глазели на него, широко распахнув любопытные глаза и ничего не понимая. Наконец Ганди положил руку на сердце и поздоровался с ними по мусульманскому обычаю. Ни один из детей не ответил. Даже этим невинным младшеклассникам не дозволялось откликнуться на его братское послание. С горестным вздохом Ганди отвернулся и продолжил свой путь.

Были и другие случаи. Четырьмя днями раньше кто-то повредил бамбуковую опору перекинутых над каналом шатких мостков, по которым на высоте десяти футов должен был пройти Ганди. По счастью, это заметили прежде, чем отряд ступил на мост, но грязный канал пришлось пересекать вброд. В другое утро путь пролегал через бамбуковую и кокосовую рощу, где на каждом дереве висело по транспаранту: “Убирайся. Тебя предупреждали”; “Признавай Пакистан!” и “Уходи подобру-поздорову”.

На Ганди все это не действовало. Личное мужество, умение безропотно снести удар и способность встречать опасность молчаливой решимостью, по Ганди, были важнейшими качествами любого, кто исповедует ненасилие. С тех пор, как возница южноафриканского дилижанса пытался кулаками согнать его с законно оплаченного места, мужество не раз пригождалось хрупкому, миниатюрному Ганди.

Заглушая печаль, вызванную транспарантами и реакцией детей, Ганди спокойно шагал к следующей намеченной остановке. Ночь накануне выдалась туманная и влажная, илистая почва на лежавшей перед ним тропинке была вязкой и скользкой от росы. Вдруг маленькая процессия остановилась. Ганди во главе отряда отставил посох в сторону и наклонился. Неизвестные мусульмане усеяли узкую тропинку, по которой он шел босиком, осколками стекла и кучками человеческих экскрементов. Ганди спокойно отломил лист от ближайшей пальмы и приступил к самому унизительному занятию, какое только может выпасть на долю индуиста: пальмовым листом, как веником, семидесятисемилетний паломник стал сметать экскременты со своего пути.

В Англии у старика, занятого уборкой экскрементов, был непримиримый враг – самый красноречивый оратор палаты общин, Уинстон Черчилль. За свою долгую карьеру он произнес столько хлестких фраз, что хватило бы на целый том, но мало какая из них отпечаталась в сознании публики ярче ядовитой характеристики, выданной Ганди шестнадцатью годами ранее, в феврале 1931 года: “полуголый факир”.

Гнев Черчилля вызвал переломный момент в истории Британской империи. Дело происходило 17 февраля 1931 года. Одной рукой сжимая бамбуковый посох, другой – придерживая края белого покрывала, Махатма Ганди шаркающей походкой поднялся по лестнице из красного песчаника, которая вела в вице-королевский дворец в Нью-Дели. Он был все еще изможден после тюрьмы, но человек, устроивший Соляной марш, явился не как проситель. Он явился от лица всей Индии.

Горстью соли и бамбуковым посохом Ганди разодрал завесу в храме. Поддержка его движения приобрела такой масштаб, что вице-король лорд Ирвин вынужден был выпустить его из застенков и пригласить в Дели, чтобы вести с ним переговоры как с признанным лидером индийского народа. Он стал первым и величайшим из вереницы арабских, африканских и азиатских руководителей, которым в ближайшие годы предстояло повторить его путь из британской тюрьмы в британский конференц-зал.

Уинстон Черчилль совершенно верно интерпретировал значение этой встречи. В том самом зале, где он протестовал против грядущей индийской независимости, Черчилль с гневом обрушился на “отвратительное, унизительное зрелище”, какое представлял собой “бывший мелкий адвокатишка, а ныне смутьян и факир, в полуобнаженном виде явившийся в вице-королевский дворец, чтобы на равных вступить в переговоры с представителем короля-императора”.

“Утрата Индии, – продолжил он, с невероятной прозорливостью предвосхищая собственное выступление шестнадцать лет спустя, – нанесет по нам последний и непоправимый удар. Она неминуемо повлечет за собой цепь событий, которые превратят нас во второстепенную державу”.

Но его слова никак не сказались на ходе переговоров в Нью-Дели. В течение трех недель прошло восемь раундов, вылившихся в так называемый пакт Ганди – Ирвина. Он выглядел как самый настоящий межгосударственный договор, и сама эта форма свидетельствовала о триумфе Ганди. По условиям пакта Ирвин соглашался выпустить из тюрьмы тысячи сторонников Ганди, которые последовали за своим учителем за решетку[45]. Ганди со своей стороны соглашался отменить сатьяграху и принять участие в конференции круглого стола в Лондоне, где предстояло обсудить будущее Индии.

Спустя полгода на глазах у изумленной британской нации Махатма Ганди явился в Букингемский дворец на чай с королем-императором в той же набедренной повязке и сандалиях, ни дать ни взять киплинговский Ганга Дин:

Позже, когда ему задавали вопросы об уместности такого наряда, Ганди с улыбкой отвечал: “Одежды короля хватало на двоих”.

Аудиенция освещалась настолько широко, что становился ясен истинный масштаб события. Однако конференция круглого стола провалилась. Лондон все еще был не готов признать независимость Индии.

Настоящая работа, заявил Ганди, проделана “за пределами конференции… Посеянные семена могут затронуть сердца британцев”. И никто не затрагивал сердца больше, чем сам Ганди. Британская пресса, как и британская публика, была в восторге от этого человека, который надеялся одолеть империю, подставив другую щеку.

Он сошел с парохода в своем дхоти, опираясь на бамбуковый посох. У него не было свиты – ни адъютантов, ни слуг, только горстка учеников, а за ними, спотыкаясь, цокала коза: индийская коза, которая должна была обеспечить Махатме ежедневную чашку молока[47]. Вместо того чтобы остановиться в гостинице вместе с сильными мира сего, он решил жить в трущобах Ист-Энда, в общинном центре.

Человек, первый раз попавший в Лондон молчаливым, косноязычным студентом, теперь говорил не умолкая. Он встречался с Чарли Чаплином, Яном Смэтсом[48], Джорджем Бернардом Шоу, архиепископом Кентерберийским, Гарольдом Ласки[49], Марией Монтессори; с шахтерами, детьми и текстильщиками Ланкашира, которые лишились работы из-за объявленного им бойкота импортных товаров; почти со всеми важными людьми, кроме Уинстона Черчилля, который наотрез отказался его принять.

Ганди произвел огромное впечатление. Новостные выпуски, посвященные Соляному маршу, сделали его знаменитым. Простые англичане, жертвы промышленных волнений, безработицы и жестокого неравенства, с восторгом и опаской отнеслись к этому посланцу Востока, одетому как Христос и проповедующему вполне христианскую братскую любовь. Сам Ганди точнее всего объяснил корни этого увлечения в интервью американской радиостанции.

Он сказал, что взоры всего мира прикованы к борьбе Индии за независимость, потому что “мы добиваемся свободы ни на что не похожими средствами. Мир смертельно устал от кровопролитий. Мир ищет выхода – и я тщу себя надеждой, что, возможно, древняя земля Индии укажет выход изголодавшемуся человечеству”.

Западный мир, принимавший Ганди, оказался не готов к выходу, который предлагал революционер, путешествовавший с козой вместо пулемета. На улицах Европы уже раздавался топот кованых сапог, а на площадях отдавались эхом пылкие воззвания идеологов. Однако тысячи французов, швейцарцев, итальянцев стекались поглазеть на хрупкого беззубого старичка, который в вагоне третьего класса добирался в итальянский порт Бриндизи, чтобы сесть на пароход и вернуться домой.

В Париже на вокзале собралась такая толпа, что Ганди пришлось обращаться к встречающим, забравшись на багажную тележку. В Швейцарии, куда он приехал по приглашению своего друга, писателя Ромена Роллана, молочники дрались за право обслуживать “короля Индии”. В Риме он предупредил Муссолини, что фашизм “рухнет, как карточный домик”, посетил футбольный матч и прослезился при виде распятия в Сикстинской капелле.

Несмотря на триумф европейского турне, Ганди был печален. “Я вернулся с пустыми руками”, – сообщил он толпе, собравшейся на причале в Бомбее. Индии ничего не оставалось, кроме как возобновить гражданское неповиновение. Спустя какую-то неделю человек, в честь которого король устраивал чаепитие во дворце, вновь вынужден был воспользоваться гостеприимством его императорского величества – на сей раз в тюрьме Еравада.

В течение следующих трех лет Ганди проводил больше времени за решеткой, чем на свободе, а тем временем Черчилль в Лондоне рокотал: “Нам придется раздавить Ганди и все, что он представляет”. Однако, невзирая на все протесты Черчилля, британцы все-таки провели реформу, дававшую индийским провинциям определенную степень автономии – Закон об управлении Индией 1935 года. Ганди, наконец выпущенный из тюрьмы, отошел от политики, чтобы на три года сосредоточиться на двух особенно близких его сердцу проблемах: положении миллионов индийских неприкасаемых и ситуации в деревнях.

Надвигалась Вторая мировая война, и Махатма чем дальше, тем больше убеждался, что ненасилие, которым индийцы руководствовались в своей внутренней борьбе, – единственное учение, способное предотвратить самоуничтожение всего человечества.

Когда Муссолини захватил Эфиопию, он предлагал абиссинцам “идти на смерть”: это более результативная тактика, чем сопротивление, ведь “Муссолини не нужна пустыня”. Гонения на евреев при нацистах вызывали в нем ужас и отвращение, и он писал: “Если можно представить себе справедливую войну во имя и ради всего человечества, война с Германией ради прекращения зверских издевательств над целой расой была бы абсолютно справедлива”.

Однако, заключал Ганди, “я не верю в войны”. Взамен он предлагал “спокойное и решительное сопротивление безоружных мужчин и женщин, способных опереться на силу страдания, дарованную Иеговой”. Вот тогда, надеялся Ганди, немцы научатся ценить человеческое достоинство.

Никакие зверства, творившиеся в европейских концлагерях, не могли заставить его усомниться в своей правоте. А когда война все-таки началась, Ганди надеялся, что холокост породит героизм, кроткую жертву, которая, будто луч солнца после бури, укажет человечеству спасительный путь и убережет мир от саморазрушения.

Пока Черчилль предлагал своим соотечественникам “кровь, тяжкий труд, пот и слезы”, Ганди считал, что в англичанах достанет мужества, чтобы испытать его теорию на практике: “Пусть Гитлер с Муссолини забирают себе те страны, которые вы считаете своими владениями. Пусть забирают ваш прекрасный остров с его замечательными зданиями. Вы пожертвуете всем этим – но не разумом и не душой”, – писал он в разгар бомбардировок Лондона.

Такая тактика стала бы логичным продолжением доктрины Ганди. Но англичанам – и прежде всего их неукротимому премьеру – эти слова казались бредом выжившего из ума, никому не нужного старика.

Даже руководству собственной партии Конгресса Ганди не смог внушить, что пацифизм – единственный возможный путь. Его сторонники в большинстве своем были убежденными антифашистами: они готовы были вести Индию в бой при условии, что на то будет их свободный выбор. В первый – но далеко не последний – раз пути Ганди и его учеников разошлись.

Вместе их снова свел Черчилль, по-прежнему не готовый на уступки в индийском вопросе. Он отказывался рассматривать компромиссы, которые могли бы позволить индийским националистам вступить в войну. Во время первой встречи с Франклином Рузвельтом, где обсуждалась Атлантическая хартия, он недвусмысленно заявил, что Индия под нее не подпадает. Его американский собеседник был поражен болезненной реакцией премьера по этому поводу. Вскоре прозвучит одна из его исторических фраз: “Я стал первым министром его величества не для того, чтобы председательствовать при ликвидации Британской империи”.

И только в марте 1942 года, когда Императорская армия Японии оказалась на подступах к Индии, Черчилль, под давлением Вашингтона и собственных соратников по партии, выдвинул в адрес Нью-Дели серьезное предложение и отправил его с особо сочувствующим посланцем: сэр Стаффорд Криппс был вегетарианцем, аскетом и социалистом, а с руководством Конгресса его связывали давние дружеские отношения. Предложение, которое поручили передать Криппсу, можно было считать крайне щедрым, особенно с учетом личности его автора. Индийцам предлагалось самое большее, на что Британия могла пойти в разгар войны: торжественное обещание фактической независимости, то есть статуса доминиона, после победы над Японией. Однако ввиду все более настойчивых призывов Мусульманской лиги к отделению в документе содержалось положение, согласно которому это требование могло быть в дальнейшем удовлетворено.

Не прошло и 48 часов, как Ганди сообщил Криппсу, что предложение неприемлемо, поскольку оно предусматривает возможность “навеки расчленить” Индию. Вдобавок англичане завели речь о независимости Индии в будущем, чтобы заручиться ее поддержкой и готовностью с оружием в руках защищать свою землю в настоящем. Проповедника ненасилия такое предложение убедить не могло. Сопротивляться японскому вторжению, по Ганди, можно было только ненасильственно.

У Махатмы была тайная мечта. Он был вполне готов пролить море крови, лишь бы она лилась за правое дело. Его мысленному взору представлялись стройные, дисциплинированные ряды безоружных индийцев, которые с открытой грудью, спокойно и мужественно встречают японские штыки до тех пор, пока их великая жертва не одержит верх над врагами, оправдывая ненасильственную борьбу и тем самым меняя ход истории.

План Черчилля же, по словам Махатмы, представлял собой “отсроченный чек, выданный банком на грани банкротства”. Если больше никаких предложений Криппс делать не уполномочен, он с тем же успехом может “отправляться домой ближайшим рейсом”[50].

Криппс отбыл, наступил понедельник – у Ганди это был день тишины, свято соблюдавшийся много лет: на один день в неделю Махатма замолкал, чтобы поберечь голосовые связки и восстановить внутреннюю гармонию. К несчастью для самого Ганди и для всей Индии, его внутренний голос, глас совести, умолкать не желал. Он говорил с Ганди, и его внушения закончились катастрофой.

Вся суть заключалась в трех словах, которые стали девизом следующей кампании: “Вон из Индии!” Англичанам нужно немедленно отпустить бразды правления, “оставить Индию на волю Бога или даже анархии”. Если англичане бросят Индию на произвол судьбы, японцам не придется на нее нападать.

Вскоре после полуночи 8 августа 1942 года в душном и жарком бомбейском зале собраний голый по пояс Ганди призвал своих сторонников во Всеиндийском комитете Национального конгресса к борьбе. Он говорил тихо и сосредоточенно, но в его словах ощущалась необычайная страсть.

“Я требую свободы немедленно. Желательно – до восхода солнца, – заявил Ганди. – Вот вам короткая мантра: действовать или умереть[51]. Мы либо освободим Индию, либо погибнем в борьбе, но не станем дожидаться продолжения рабства”.

Однако до восхода солнца Ганди получил не свободу, а очередное приглашение в британскую тюрьму. Реакция англичан последовала незамедлительно: они бросили все руководство Конгресса во главе с Ганди за решетку вплоть до окончания войны. Арест вызвал волну протестов, но недолгую: не прошло и трех недель, как колониальная администрация восстановила порядок.

Действия Ганди сыграли на руку Мусульманской лиге: в решающий момент руководство Конгресса в полном составе выбыло из строя. Пока соратники Ганди томились в темнице, их мусульманские соперники помогали Британии вести войну и таким образом заручились ее благодарностью. План Ганди не только не помог безотлагательно выдворить англичан из Индии, но и сделал так, чтобы, отбывая, им пришлось разделить страну.

В жизни Махатмы это будет последний тюремный срок. К моменту его окончания общее число дней заключения в его биографии составит 2338: 249 в Южной Африке и 2089 в Индии. Правда, на сей раз местом заточения избрали не хорошо знакомую тюрьму Еравада, а расположенный неподалеку дворец Ага-хана. Спустя пять месяцев Ганди объявил, что начинает голодовку и будет держать ее 21 день. Повод был до конца не ясен, но британцы в любом случае не собирались миндальничать. Черчилль телеграфировал в Нью-Дели, что Ганди волен уморить себя голодом, если уж ему так приспичило.

К середине голодовки Махатма начал угасать. Неумолимые англичане стали потихоньку готовиться к его смерти. Во дворец вызвали двух брахманов-священнослужителей, чтобы не задерживаться с обрядом кремации. Под покровом ночи выгрузили партию сандалового дерева для погребального костра. К смерти 74-летнего Ганди были готовы все – кроме него самого. В начале голодовки он весил меньше 110 фунтов. Но три недели на диете из соленой воды с каплей лимонного сока или сока мусами не могли одолеть силу его духа. Он выдержал это добровольно взятое на себя испытание.

Однако злосчастья на этом не кончились. Сандаловое дерево, предназначенное для Ганди, в итоге пошло на погребальный костер его жены. 22 февраля 1944 года женщина, которую он взял замуж 13-летним неграмотным ребенком, умерла, положив голову мужу на колени. Махатма не готов был поступиться принципами, чтобы спасти ее жизнь. Он верил в натуральную медицину и был твердо убежден, что инъекции равнозначны насилию над телом. Зная, что жена Ганди умирает от обострения бронхита, англичане прислали самолет с редчайшим, драгоценным в то время пенициллином. Но в последний момент, когда выяснилось, что спасительное лекарство придется вводить внутривенно, Махатма запретил процедуру[52].

После смерти жены он и сам стал быстро сдавать. Ганди подхватил малярию, кишечного червя и амебную дизентерию. Было ясно, что в таком состоянии, да еще оплакивая жену, он долго не протянет. И Черчилля в конце концов убедили помиловать врага, чтобы он не умер в британской темнице.

В Британской Индии он, впрочем, тоже умирать не собирался. Перебравшись в приморское имение одного из своих состоятельных бомбейских сторонников, Махатма медленно восстанавливался, лежа в домике на берегу моря. Когда стало ясно, что ему уже лучше, Черчилль, который не удосуживался отвечать на панические телеграммы вице-короля о подступающем голоде[53], раздраженно телеграфировал в Нью-Дели: “Почему Ганди еще не умер?”[54]

Спустя несколько дней хозяин имения зашел в домик Ганди, где обнаружил, что один ученик стоит на голове, другой погружен в трансцендентальную медитацию, третий спит на полу, а сам Махатма восседает на своем переносном туалете, с завороженным видом уставившись в пространство.

Зашедший расхохотался. Ганди, наконец выйдя из уборной, поинтересовался, в чем дело. “Бапу («Батюшка»), – ответил хозяин имения, – посмотри, что творится в этой комнате: один стоит на голове, другой медитирует, третий спит, вы сами восседаете на туалете. И эти люди собираются освободить Индию!”

Авиабаза Нортхолт, Англия, 20 марта 1947

На рассвете самолет уже ждал на взлетной полосе той самой авиабазы, где два с половиной месяца назад Луис Маунтбеттен приземлился в первый день нового года. Камердинер адмирала Чарльз Смит уже погрузил багаж – 66 мест, полный комплект всего необходимого, включая серебряные пепельницы с фамильным гербом. Леди Маунтбеттен небрежным жестом отправила на верхнюю полку потрепанную обувную коробку – посреди полета ее не оказалось на прежнем месте, что вызвало небольшую панику: внутри лежала фамильная бриллиантовая тиара, которую леди Маунтбеттен собиралась надеть, восходя на вице-королевский трон.

Погружены были все необходимые документы, инструкции, меморандумы и докладные записки, которыми вице-королю и его подчиненным предстояло руководствоваться в течение ближайших месяцев. В самой главной бумаге за подписью Клемента Эттли было всего две страницы: она оговаривала полномочия Маунтбеттена, и ни один вице-король до него не пользовался такой властью. Для простоты Маунтбеттен предельно четко и ясно сформулировал свои задачи сам. Он должен приложить все усилия, чтобы передать суверенитет единой и независимой Индии в составе Содружества государств к 30 июня 1948 года, по возможности следуя плану, составленному восемь месяцев назад правительственной комиссией во главе с сэром Стаффордом Криппсом. В качестве уступки мусульманам предполагалось федеративное устройство страны и слабое центральное правительство. Но заставлять враждующие стороны приходить к соглашению никто не собирался. Если к 1 октября, спустя шесть месяцев после вступления в должность, Маунтбеттену не удастся вместе с индийскими политиками выработать план, по которому страна останется неделимой, из ситуации придется искать иной выход.

Пока “Авро Йорк MW-102”[55] готовился к взлету, Маунтбеттен расхаживал взад-вперед по полю с парой старых военных товарищей, которые отправлялись с ним в Индию: при нем состояли старший адъютант, капитан 3-го ранга Питер Хауз и капитан Рональд Брокман, возглавлявший его личный аппарат. Сколько рейсов проделано на этом модифицированном бомбардировщике, думал Брокман. И на передовую, в бирманские джунгли, и на конференции, решавшие судьбы мира. Обычно оживленный адмирал тем временем был хмур и погружен в себя. Бортпроводник объявил, что самолет готов. “Ну что ж, – вздохнул Маунтбеттен. – В путь! Я в Индию не хочу, они тоже не хотят меня видеть. Возможно, мы получим по пуле в спину”.

Трое товарищей поднялись по трапу. Взревели моторы. “Авро Йорк MW-102” пробежал по взлетной полосе, взмыл в закат и взял курс на восток, в сторону Индии, чтобы завершить эпопею, начатую капитаном Хокинсом на “Гекторе” тремя с половиной столетиями раньше.