Лондон, 1 января 1947

То была зима тревоги великой нации. Уныние накрывало Лондон, как ледяной туман. Пожалуй, в истории британской столицы такого мрачного, безрадостного Нового года еще не бывало. Мало кто в городе мог в это праздничное утро согреть достаточно воды, чтобы побриться или как следует умыться. Почти все лондонцы, за редкими исключениями, встречали Новый год в нетопленых комнатах, где пар шел изо рта. Похмелья не наблюдалось: в тех редких местах, где можно было накануне праздника отыскать виски, он стоил 8 фунтов за бутылку.

Редкие прохожие, едва нарушавшие тишину пустынных улиц, выглядели угрюмо и убого: кто в поношенной военной форме, кто в латаных-перелатаных пальто, переживших восемь лет затягивания поясов. Машин почти не встречалось, а те, что попадали в поле зрения, немедленно исчезали, как робкие призраки, словно стыдясь, что расходуют драгоценный бензин, доступный исключительно по талонам. В воздухе стоял тяжелый дух послевоенного города – смрад от обгорелых руин тысяч разрушенных бомбардировками домов.

А ведь этот безрадостный, тоскливый город был столицей державы-триумфатора. Прошло всего 17 месяцев с тех пор, как Британия вышла победительницей из самой страшной войны в истории человечества. Подвиги ее жителей, которые неизменно оставались на высоте и не теряли мужества среди невзгод, заслужили восхищение всего мира.

Однако победа досталась столь дорогой ценой, что неукротимые британцы оказались практически сломлены. От промышленности мало что оставалось, казна пустовала, некогда надменный фунт стерлингов сохраняли на плаву лишь вливания американских и канадских долларов, а казначейство не представляло, как вылезти из непомерных военных долгов. Заводы и фабрики по всей стране останавливались и закрывались. Угледобыча не дотягивала даже до предвоенного уровня, и каждый день какая-нибудь часть страны оставалась без света.

Лондонцам предстоял восьмой кряду год выживания по талонам. В дефиците было буквально все: еда, топливо, напитки, электричество, обувь, одежда. Новый девиз людей, которые одолели Гитлера, показывая друг другу знак виктории и не склоняя головы, гласил: “голод и холод”.

Только в одной семье из пятнадцати сумели добыть к праздникам индейку. Рождественские носки у многих детей так и остались висеть пустыми: игрушки обложили стопроцентным налогом с продаж. В лондонских витринах чаще всего встречалось слово “нет”: “картошки нет”, “дров нет”, “угля нет”, “сигарет нет”, “мяса нет”. Суть ситуации ярче и злее всего обрисовал один из величайших британских экономистов, Джон Мейнард Кейнс: “Мы нищая нация, и придется нам научиться жить по средствам”.

Но даже у тех лондонцев, кто не мог себе позволить начать новогоднее утро с чашки горячего чая, было кое-что взамен: право воспользоваться документом с сине-золотой обложкой, который обеспечивал им доступ на четверть территории земного шара – британским паспортом. Подобными привилегиями не располагал больше никто в мире. В первый день 1947 года поистине невероятное собрание заморских территорий, протекторатов, ассоциированных государств, колоний и владений, какое представляла собой Британская империя, еще сохранялось практически нетронутым. Жизни 560 миллионов человек – тамилов и китайцев, бушменов и готтентотов, адиваси[3] и меланезийцев, австралийцев и канадцев – все еще зависели от тех самых англичан, что дрожали от холода в своих нетопленых лондонских домах. Тем утром им принадлежало почти три сотни территорий – от крохотных и незначительных, вроде островов Берд и Брэмбл-Кей и прочих кусочков суши в Коралловом море, до обширных и густонаселенных областей Африки и Азии. Главная гордость Британии оставалась нетронутой: каждый раз, когда колокол Биг-Бена отбивал над обугленными развалинами центра Лондона новый час, где-то на просторах империи всходило солнце и взвивался британский флаг.

Цезарю или Карлу Великому подобные владения и не снились. В течение трех веков алые пятна расползались по глобусу, подхлестывая мечты школьников, алчность купцов, честолюбие искателей приключений. Добытое здесь сырье, питая мануфактуры, в конце концов привело к промышленной революции, а для готовой продукции был обеспечен огражденный от конкурентов рынок сбыта. “Грузная золотом, черная от копоти, алая от крови побежденных” империя превратила небольшое островное королевство, насчитывавшее от силы 50 миллионов жителей, в одно из самых могущественных государств на земле, а Лондон сделала столицей мира.

И вот теперь черный “остин-принцесс”[4] крался по пустынным улицам столицы к самому ее сердцу. Промелькнул Букингемский дворец, машина покатилась по Мэлл. Ее единственный пассажир печально разглядывал проплывающую за окнами парадную аллею. Сколько раз здесь торжествовала Британская Империя, думал он. Полвека назад, 22 июня 1897 года, по Мэлл прогрохотала карета королевы Виктории: праздновалось шестидесятилетие ее царствования. Гуркхские стрелки, сикхи, пуштуны[5], хаусанцы с Золотого Берега Африки[6], суданские фуззи-вуззи[7], киприоты, гонконгцы[8], жители Ямайки, охотники за головами с острова Борнео, австралийцы и канадцы – все они прошествовали по Мэлл под аплодисменты восторженной публики, которой принадлежали их земли. Для англичан, столпившихся по краям Мэлл, как и для многих поколений их потомков, это была ожившая мечта, и вот теперь им предстоит лишиться и ее. Эра империй миновала, и именно с исторической неизбежностью этого факта предстояло смириться пассажиру “остина”, который ехал по пустынной аллее, некогда служившей ареной для стольких грандиозных церемоний.

Пассажир откинулся на сиденье. В это праздничное утро он собирался созерцать совершенно иные виды, а именно – залитые солнцем швейцарские горные склоны. Но срочный вызов нарушил его отпускные планы: пришлось спешно добираться до Цюриха, откуда самолет Королевских ВВС доставил его на базу Нортхолт.

Автомобиль свернул с Парламент-стрит вправо, в узкий проулок, и оказался перед самой известной дверью в мире – то был вход на Даунинг-стрит, 10. Шесть лет весь мир ассоциировал этот скромный дверной проем с фигурой человека в черной шляпе-хомбурге на голове, с сигарой во рту и тростью в руке. Второй рукой он показывал “V” – “мы победим”. Отсюда Уинстон Черчилль руководил двумя сражениями: против стран “оси” и за сохранение Британской империи.

Теперь за дверью поджидал новый премьер-министр – профессор-социалист, о котором Черчилль отзывался уничижительно: “скромный человек, у которого масса причин для скромности”.

Расчленение империи было частью программы, с которой глава лейбористов Клемент Эттли выиграл выборы. Эттли – как и остальная Англия – считал, что начало этому неизбежному историческому процессу должно положить признание независимости огромной густонаселенной территории от Хайберского перевала до мыса Коморин. Британская Индия – явление и великое, и позорное – была фундаментом и оправданием империи, ее главным достижением и предметом неустанных забот. Индия со своими бенгальскими уланами и разряженными в пух и прах махараджами, охотой на тигров и полями для конного поло, шелковыми пагри[9] на шлемах, маленьким виски на закате[10], чайными плантациями с инспекторами в бунгало[11], раззолоченными королевскими слонами, аскетами-садху, супом маллигатони[12] и спесивыми белыми дамами воплощала имперский идеал. Статный контр-адмирал прибыл на Даунинг-стрит, чтобы с этим идеалом покончить.

Лорд Фрэнсис Альберт Виктор Николас Маунтбеттен, граф Бирманский, в свои 46 лет был одним из самых прославленных людей в Англии. На знакомом миллионам читателей бульварных газет лице этого высокого, больше шести футов ростом, человека никак не отразились испытания последних шести лет: его черты оставались идеально правильными. По-прежнему густые черные волосы, оттенявшие голубые глаза, в это январское утро делали его как минимум на пять лет моложе, а фигура по-прежнему отличалась стройностью: одни мускулы, ни грамма жира.

Маунтбеттен прекрасно понимал, зачем его вызвали в Лондон. В последние годы войны он командовал союзными войсками в Юго-Восточной Азии, а после возвращения на родину нередко консультировал премьера по вопросам, связанным с той частью континента, где ему довелось воевать. При последней встрече вопросы главы кабинета касались главным образом Индии, хотя там никаких вооруженных операций как раз не велось. У молодого адмирала возникло “нехорошее предчувствие”. И, как выяснилось, не зря. Эттли предлагал ему пост вице-короля Индии – высочайший пост в империи. Из вице-королевского кабинета целая плеяда государственных мужей вершила судьбы пятой части человечества. Однако Маунтбеттену вовсе не предлагалось управлять: ему нужно было принести самую страшную жертву, какую только мог представить себе англичанин, – отказаться от Индии.

Адмирала подобная миссия совершенно не привлекала. Он признавал, что британцам настала пора отпустить Индию на свободу, но мысль о том, что разорвать вековые узы, связывающие Британию с оплотом империи, предстоит именно ему, вызывала горячий протест. В надежде отбить у Эттли всякое желание с ним связываться, адмирал выдвинул массу условий, существенных и несущественных, – от количества секретарей, которых дозволялось взять с собой, до использования личного самолета модели “Авро Йорк”, бортовой номер MW102, который в свое время выделили ему как главнокомандующему. Эттли, удивительным образом, соглашался на все. И вот теперь, входя в зал заседаний кабинета, Маунтбеттен понимал, что только чудо может помешать Эттли взвалить на него Индию.

Человек, который поднялся ему навстречу – с землистым лицом, неаккуратными усами, в мешковатом, не знавшем утюга твидовом костюме, – всем своим видом напоминал тот серый и мрачный пейзаж, который встретил адмирала в Лондоне. На первый взгляд ничто не могло выглядеть более абсурдно, чем премьер-лейборист, предлагающий блестящему аристократу, игроку в поло и члену королевской семьи занять важнейшую должность в империи, которую лейбористы поклялись разрушить.

Но Маунтбеттен, как доказывали ордена на его флотском мундире, был не просто героем светской хроники. И если в глазах публики он оставался столпом истеблишмента, то в правящих кругах они с супругой слыли опасными радикалами. Командуя азиатским фронтом, он имел шанс столкнуться с самыми разными националистическими движениями, и мало кто в Великобритании сумел разобраться в них лучше. Он имел дело со сторонниками Хо Ши Мина в Индокитае, Сукарно в Индонезии и Аун Сана в Бирме, с китайскими коммунистами в Малайе и своевольными профсоюзами в Сингапуре. Осознав, что за ними будущее, Маунтбеттен старался договориться с этими людьми, а не устроить расправу, как предлагали его подчиненные и союзные командующие. Но в Индии, если он бы он согласился туда отправиться, предстояло иметь дело с самым первым и самым необычным из таких движений. За четверть века ловко задуманной агитации и протестов его руководители добились от величайшей империи в истории того самого решения, которое партия Эттли намеревалась теперь претворить в жизнь: уйти из Индии по своей воле, не дожидаясь, пока колониальные власти окажутся сметены восстаниями и волной исторической закономерности.

Ситуация в Индии, заговорил премьер-министр, осложняется с каждым днем. Настало время действовать, причем без промедлений. Тончайшая ирония судьбы состояла в том, что в этот критический момент, решившись наконец дать Индии свободу, Британия не в состоянии была придумать, как именно это сделать. Самая славная страница британской истории в Индии грозила превратиться в чудовищный, лютый хаос. Британии удалось подчинить себе Индию и править ею без лишних кровопролитий, особенно по колониальным меркам. Однако теперь, когда она готова была мирно отступить, дело могло обернуться взрывом насилия, способным затмить все, что страна повидала за три с половиной столетия британского владычества.

Корень проблемы лежал в вековом противостоянии между 300 миллионами индуистов и 100 миллионами мусульман. Традиционные религиозные распри, искусно подогреваемые британской привычкой разделять и властвовать, дополнительно усугублялись экономическими противоречиями. Конфликт уже дошел до стадии кипения: лидеры 100 миллионов индийских мусульман требовали положить конец тому самому единству, которого британцы добивались с таким трудом, и выделить им собственное исламское государство – в противном случае, как они утверждали, может разразиться самая кровопролитная гражданская война в истории Азии.

Партия Национального конгресса, представлявшая интересы 300 миллионов индуистов, не менее категорично отказывалась от святотатственного раскола, грозящего непоправимо изувечить страну. Англичане оказались между двух огней. Их попытки разрешить непримиримые, по всей видимости, противоречия раз за разом терпели крах. Положение стало настолько отчаянным, что действующий вице-король – фельдмаршал Арчибальд Уэйвелл, решительный и честный вояка, – в конце концов порекомендовал правительству Эттли решиться на крайние меры: если ничто не поможет, англичанам нужно “уйти из Индии спокойно, на своих условиях, исходя из собственных интересов, а все попытки противодействия рассматривать как акты агрессии, на которые будет дан сокрушительный ответ британских сил”.

Британия и Индия уже находятся на грани катастрофы, сообщил Эттли Маунтбеттену. Так больше не может продолжаться. Немногословный, болезненно косноязычный Уэйвелл не сумел найти общего языка со словоохотливой индийской стороной. Тут нужен свежий подход, новое лицо – иначе катастрофа неминуема. Каждое утро в министерство по делам Индии поступает свежая пачка телеграмм, извещающих об очередной вспышке необъяснимого насилия и дикости в очередной точке субконтинента. Занять вице-королевское кресло – ваш священный долг, заявил Эттли[13].

При этих словах премьера Маунтбеттена охватило предчувствие беды. Он по-прежнему считал всю затею с Индией “провальной”, ценил и уважал Уэйвелла и не раз обсуждал с ним сложившуюся ситуацию, когда бывал в Дели в качестве верховного главнокомандующего союзных войск на Юго-Восточно-азиатском театре военных действий.

“Ведь по существу Уэйвелл прав, – рассуждал Маунтбеттен. – Если у него не вышло, к чему вмешиваться мне?” Но постепенно становилось ясно, что деваться некуда. Придется ему, при всем нежелании, согласиться на провальную должность и загубить заработанную за годы войны безупречную репутацию. Но если Эттли намерен загнать его в угол, придется настоять на таких полномочиях, которые дадут хоть малейший шанс на успех. Общение с Уэйвеллом позволило составить некоторое представление о необходимых мерах. Он, так и быть, готов рассматривать предложение Эттли, но при одном условии: если правительство во всеуслышание объявит конкретный срок окончания британского владычества. Только тогда, полагал Маунтбеттен, скептически настроенная индийская интеллигенция поверит, что англичане действительно уходят, и внушит своим лидерам, что договариваться нужно срочно и безотлагательно[14].

Во-вторых, он потребовал карт-бланш на выполнение доверенной ему миссии без консультаций с Лондоном, а главное – без постоянного вмешательства метрополии. Правительство Эттли обозначит цель, но путь к ней он будет прокладывать сам, единолично командуя на своем корабле.

– Не станете же вы требовать полномочий, которые поставят вас выше правительства его величества? – переспросил Эттли.

– Боюсь, сэр, что именно этого я и потребую, – откликнулся Маунтбеттен. – Как вести переговоры, если кабинет постоянно дышит в спину?

Ответом ему было потрясенное молчание. Маунтбеттен с удовлетворением наблюдал за лицом Эттли, до которого постепенно начинала доходить вся непомерность выдвинутых требований. А вдруг еще удастся отвертеться?

Но премьер-министр со вздохом согласился и на это. Спустя час Маунтбеттен, ссутулившись, покинул Даунинг-стрит. Он понял, что обречен стать последним вице-королем Индии и подписать приговор мечтам тысяч соотечественников. Садясь в машину, он вдруг подумал, что ровно семьюдесятью годами ранее, практически минута в минуту, под стенами Дели его прабабку торжественно провозгласили императрицей Индии. Собравшиеся на церемонию махараджи молили небеса о том, чтобы “власть и владычество” королевы Виктории “длились во веки веков”. И вот теперь, в это унылое новогоднее утро, ее правнук собирается назначить день, когда “во веки веков” оборвется.

Величайшие свершения в истории порой начинаются с малого. Британская колониальная сага, которую Луису Маунтбеттену предстояло завершить, началась с каких-то жалких пяти шиллингов: ровно настолько подорожал фунт перца, на который, как и на прочие пряности, держали монополию голландские каперы. Возмущенные таким произволом, 24 сентября 1599 года двадцать четыре лондонских торговца собрались в покосившемся здании на Леденхолл-стрит, в какой-то миле от того места, где произошла встреча Маунтбеттена с Эттли. Они намеревались создать скромную торговую фирму с начальным капиталом в 72 тысячи фунтов, которые внесли 125 пайщиков. Этими людьми двигали простейшие соображения выгоды. Их предприятие, получившее название Ост-Индской торговой компании, постепенно разрасталось и эволюционировало, пока не превратилось в величайшее порождение имперской эпохи – Британскую Индию. 31 декабря 1599 года[15] королева Елизавета I подписала патент, даровавший компании исключительные права на торговлю со всеми землями, лежавшими к востоку от мыса Доброй Надежды, первоначально – сроком на 15 лет. Спустя восемь месяцев 500-тонный галеон “Гектор” бросил якорь в небольшой гавани Сурат к северу от Бомбея. Так 24 августа 1600 года[16] англичане добрались до легендарных берегов Индии, к которым стремился Христофор Колумб, когда случайно открыл Америку. Поначалу делегация не отличалась представительностью – она состояла из одного-единственного человека, капитана “Гектора” Уильяма Хокинса – сурового мореплавателя, скорее пирата, чем землепроходца. И тем не менее, наняв отряд из четырех дюжин телохранителей-пуштунов, Хокинс двинулся вглубь мифических земель, которые так волновали умы елизаветинской эпохи. Он ожидал увидеть россыпи рубинов величиной с голубиное яйцо, неисчерпаемые залежи перца, имбиря, индиго и корицы, деревья с листьями, способными укрыть целую семью, и магический эликсир из слоновьих тестикул, дарующий вечную молодость.

На пути капитана до Агры ничего подобного не встретилось, однако все тяготы пути искупил прием у Великого Могола. Капитана доставили пред светлые очи правителя, по сравнению с которым королева Елизавета могла показаться скромной сельской помещицей. Император Джахангир, четвертый в династии Бабуридов, со своими 70 миллионами подданных был самым богатым и могущественным монархом мира.

Первый англичанин при его дворе получил щедрый дар, который, вероятно, огорчил бы 125 достойных пайщиков Ост-Индской компании: Джахангир сделал Хокинса своим придворным и подарил ему самую прекрасную наложницу из собственного гарема, к тому же христианку, армянского происхождения. По счастью, этим щедроты не исчерпались – нанимателям капитана явно пришелся бы по сердцу следующий шаг Джахангира, который подписал императорский фирман, дарующий Ост-Индской компании право открыть факторию к северу от Бомбея.

Компания поспешила воспользоваться дарованными ей привилегиями, и вскоре уже по два корабля в месяц разгружали горы специй, каучука, сахара, шелка-сырца и муслина в доках по берегам Темзы и отплывали обратно с полными трюмами товаров английских мануфактур. Золото рекой хлынуло в сундуки удачливых пайщиков, чья прибыль составляла до 200 процентов за рейс.

Мачты галеонов Ост-Индской компании замаячили на горизонте у берегов Мадраса, а вскоре и в Бенгальском заливе. Один из самых смелых и удачливых капитанов, Джоб Чарнок[17], основал в дельте Ганга поселение – прямо под баньяном, где он имел обыкновение курить кальян и раскладывать товары. Невзирая на пагубный климат, город Калькутта, который начался с прилавков Чарнока, впоследствии процвел[18].

Местные правители и их подданные, как правило, встречали англичан благосклонно. В отличие от фанатичных испанцев, которые покоряли Южную Америку во имя Бога-искупителя, англичане в Индии приносили жертвы другому божеству – Маммоне. Агенты Ост-Индской компании неустанно повторяли, что их интересует золото, а не земли – торговля, а не территории.

Но по мере того, как торговля расширялась, агенты компании оказывались замешаны в местную политику – им сплошь и рядом приходилось, исключительно во благо коммерции, выручать какого-нибудь царька, в чьих владениях предстояло вести дела. Так оказались запущены необратимые процессы, в результате которых Англия завладела Индией фактически по недосмотру. 23 июня 1757 года отважный генерал по имени Роберт Клайв во главе отряда из 900 солдат 39-го пехотного полка и двух тысяч туземных пехотинцев-сипаев обратил в бегство войска одного непокорного набоба среди рисовых полей близ бенгальской деревушки Плесси, потеряв всего 23 человека убитыми и 49 ранеными.

Эта победа открыла лондонским негоциантам доступ к северу Индии. Так началось полноценное завоевание. Коммерсанты уступили дорогу строителям империи, которых как раз заботили территории, а не торговля.

Последовало столетие завоеваний. Губернаторов специально предупреждали, что не следует ввязываться в “прожекты, связанные с завоеваниями и расширением территорий”, однако они раз за разом нарушали инструкции и поступали строго наоборот. “Не может быть большего благословения для туземных жителей Индии, чем распространение на них влияния, власти и могущества Британии”, – провозглашал четвертый генерал-губернатор, Ричард Уэлсли, распространяя упомянутую власть на княжества Майсур, Траванкор, Барода, Хайдерабад и Гвалиор, покоряя воинственных маратхов и, наконец, подчиняя британской короне большую часть Деканского плоскогорья, Бенгалии и долины Ганга.

Его преемники захватили раджпутские княжества, аннексировали провинцию Синд с ее портом Карачи и подчинили себе Панджаб[19], выиграв две жестоких и кровавых войны с сикхами. И века не прошло, как торговая компания сделалась самым настоящим государством, а счетоводы и негоцианты обернулись генералами и губернаторами. Склады превратились во дворцы, погоня за наживой вылилась в борьбу за власть в империи. Сама того не замечая, Британия сменила Великих Моголов, которые когда-то открыли ей путь на субконтинент. Вообще говоря, она с самого начала собиралась отказаться от владений, которыми незаметно обросла. Уже в 1818 году маркиз Гастингс замечал, что “в не столь отдаленном будущем Англия, исходя из политического благоразумия, захочет поступиться полученной мало-помалу и непреднамеренно властью над этими землями”. Однако обзавестись империей куда проще, чем от нее избавиться, и “не столь отдаленное” будущее, предсказанное Гастингсом, отодвинулось дальше, чем маркиз мог себе представить.

И тем не менее британское владычество принесло Индии существенные дивиденды в виде британского мира с его правовой, административной и образовательной системой, а главное – ей достался щедрый дар: английский язык, объединивший все разноплеменные народы субконтинента и давший выражение свободолюбивым чаяниям.

Первые попытки их реализовать вылились в кровавый мятеж 1857 года. Только вовремя подоспевшие на помощь силы нескольких махараджей уберегли британскую власть от окончательного краха, дав метрополии возможность собраться с силами и подавить мятеж с жестокостью, не уступавшей действиям повстанцев.

Главным следствием восстания стала резкая смена управления. Спустя 258 лет плодотворной деятельности почтенная Ост-Индская компания была упразднена, а ответственность за судьбу 300 миллионов индийцев возложена на 39-летнюю женщину, чья плотная, крепко сбитая фигура стала символом британских имперских амбиций, – королеву Викторию. Теперь Индия подчинялась непосредственно короне, назначавшей местоблюстителя – генерал-губернатора, отныне получившего титул вице-короля, – чтобы от августейшего имени править пятой частью человечества.

Так началась викторианская эра – эпоха, с которой чаще всего ассоциируется Британская Индия. Основной подход сформулировал и неоднократно повторял ее самопровозглашенный поэт-лауреат Редьярд Киплинг: белые англичане специально созданы, чтобы править “низшими расами, живущими вне Закона”[20]. Ответственность за правление Индией, твердо верил Киплинг, “по неисповедимому замыслу Провидения была возложена на плечи британской нации”[21]. В конечном счете эту ответственность несла “горсточка счастливцев”[22] – 2 тысячи сотрудников Индийской гражданской службы и 10 тысяч британских офицеров Индийской армии. Их власть над 300 миллионами человек обеспечивали 60 тысяч солдат британской регулярной армии и 200 тысяч туземного контингента. Такая статистика самым наглядным образом свидетельствует о природе британского правления в Индии после 1857 года и готовности населения терпеть его.

Эти люди имели дело с романтической, колоритной Индией из сказок Киплинга: Индией благородных офицеров в киверах с плюмажем, гарцующих во главе отряда сипаев в тюрбанах; окружных инспекторов, затерянных в знойных пустошах Деканского плоскогорья; грандиозных балов в Шимле – летней столице среди гималайских вершин; крикетных матчей на ухоженных газонах Бенгальского клуба в Калькутте; поло-матчей на выжженных равнинах Раджпутаны; охоты на тигров в Ассаме; ужинов в палатке посреди ночных джунглей, где к столу полагалось являться при полном параде, поднимая бокалы за его императорское величество под вой шакалов снаружи; офицеров в алых мундирах, штурмующих скалистые теснины Хайберского перевала или преследующих коварных пуштунов – то в снегу, то под палящим солнцем северо-западной границы; страна, где они считались отдельной кастой, уверенной в своем неоспоримом превосходстве и праве потягивать виски с содовой на верандах клубов, куда неевропейцам вход был закрыт. Как правило, это были люди с безупречным происхождением и сомнительным состоянием: потомки добрых сельских пасторов; младшие сыновья аристократов, которые по праву майората не могли наследовать имения; сыновья учителей, профессоров классической словесности и разорившихся дворян. На спортивных площадках и в классах Итона, Хэрроу, Регби, Винчестера, Чартерхауса и Хейлибери они овладевали навыками, необходимыми в государственном управлении: учились владеть мячом, находить удовольствие в “истинно мужских занятиях”, без стонов выносить директорские розги, декламировать оды Горация и гомеровские строфы. “Индия обеспечила высшим классам Великобритании обширную систему социальной защиты”, констатировал Джеймс Милл.

Она обещала приключения и вызовы, а также необъятные просторы, где молодые англичане могли развернуться по-настоящему, c непредставимым в тесноте и косности родного острова размахом. Они прибывали в бомбейский порт совсем юнцами – в 19 или 20 лет, когда их щеки были еще по-юношески гладкими. А возвращались – спустя 35 или 40 лет, покрытые шрамами, следами болезней, леопардовых когтей и падений с лошади; их лица были иссушены солнцем и виски. Зато причастность к романтической легенде позволяла им испытывать подлинную гордость.

Приключения британского юноши начинались, как правило, с живописной суеты бомбейского вокзала Виктория – именно тут он впервые начинал осознавать, куда завела его жизнь. Под неоготическими кирпичными сводами царил настоящий человеческий водоворот: все суетились, орали, сновали туда-сюда между сундуками, саквояжами, тюками, мешками, котомками, казалось, безо всякой логики и порядка. Жара и острый запах мочи вперемешку с пряностями сшибали с ног. Мужчины в низко замотанных на бедрах дхоти или развевающихся просторных сорочках; женщины в сари и с золотыми браслетами, позвякивающими на голых запястьях и икрах; вооруженные сикхи в алых тюрбанах; иссохшие садху в рыжих и желтых набедренных повязках; дети-уродцы и нищие, выпячивающие культи в надежде на бакшиш, – все это захлестывало новоприбывшего одновременно. Пробившись в темно-зеленый вагон “Хайдарабадского экспресса” или “Пограничного почтового”, юный лейтенант или чиновник, как правило, испускал вздох облегчения. Внутри, за занавесками первого класса, ждал привычный мир – сиденья с темно-коричневой обивкой, вагон-ресторан с накрахмаленными скатертями и шампанским в серебряных ведерках. В этом мире индийцем мог быть лишь кондуктор, проверяющий билет. Так молодой англичанин усваивал первый урок: Англия правит Индией, но старается с ней не смешиваться.

В конце маршрута начинающих госслужащих ждала суровая школа: их отправляли в самую глухомань, куда приходилось добираться по дурным дорогам и лесным тропам. На месте они оказывались практически лишены европейского общества. К возрасту 24 или 25 лет они зачастую единолично вершили судьбы и обеспечивали порядок среди миллионов человек на территориях размером с Шотландию.

Подобно бродячим восточным торговцам, офицеры и служащие передвигались от деревни к деревне во главе целого каравана слуг, телохранителей и писарей, за которыми тянулись запряженные ослами, верблюдами и быками телеги, нагруженные палатками на все случаи жизни – для сна, умывания, работы и трапез, а также съестными и спиртными припасами на месяц.

Где-нибудь среди пыльной равнины или на опушке среди джунглей процессия останавливалась и разбивала свои палатки. Одной из них предстояло заменять кабинет и зал судебных заседаний. Восседая на походном стуле за складным столом, представитель британской короны – в компании слуги с опахалом за спиной – должен был отправлять правосудие и единовластно решать вопросы любой сложности – ведь он, скорее всего, был единственным белым человеком в радиусе сотен миль, безо всякого средства сообщения с внешним миром, если не считать верховых гонцов. Поддержки ждать было не от кого, кроме как от юридических кодексов и сводов. Выпускник Оксфорда, три года как с университетской скамьи, распоряжался на подведомственной территории безраздельно.

На закате он удалялся в банную палатку: к тому моменту слуга как раз успевал наполнить походную ванну согретой на костре водой. В полном одиночестве наш герой переодевался к ужину (в форму или смокинг) и садился за стол, накрытый москитной сеткой и освещенный фонарем-“молнией”. За парусиновыми стенами палатки стояла полная темнота, лишь доносились крики ночных птиц или далекое рычание тигра. На заре лагерь сворачивался – и груз белого человека перемещался в следующий уголок британских владений.

Пройдя суровую школу на отдаленных форпостах империи, молодой офицер получал право занять почетное место в одном из островков зелени и спокойствия – гарнизонных городков, золотых клеток для британской элиты: такие инородные поселения вырастали под стенами большинства крупных населенных пунктов.

Все эти анклавы были устроены одинаково: сквер, бойня, банк, лавки, приземистая каменная церковь, воспроизводящая архитектуру Дорсета или Суррея. И где бы ни происходило дело, как только англичан собиралось больше двух, они немедленно устраивали клуб. В его послеполуденной прохладе обитатели гарнизона могли играть в теннис на ухоженных кортах или облачаться в белоснежную крикетную форму. В священный закатный час они усаживались на лужайках или просторных верандах, а слуги в белоснежных ливреях разносили “закатный виски” – первую порцию спиртного за вечер.

У каждого члена клуба была возможность ненадолго перенестись из Индии в страну, оставленную надолго, а то и навсегда: откинуться в кожаном кресле с поблекшей “Таймс” месячной давности или “Иллюстрейтед Лондон ньюс”, следить за ходом дебатов в парламенте, положением дел в империи и придворной хроникой, пролистывать объявления о бракосочетаниях, рождениях и особенно кончинах людей, виденных двадцать лет назад. Перевернув последнюю страницу, член клуба отправлялся в столовую, где вокруг него вились темнокожие слуги в пышных тюрбанах, и усаживался за стол под подвесным опахалом (а позднее – под жужжащим вентилятором). Со стен взирали тигриные и буйволиные головы – трофеи, добытые в ближайших джунглях, а с кухни несли блюда плотной и сытной родной кухни.

В крупных городах – Бомбее, Калькутте, Лахоре, Дели, Шимле – давались пышные балы и приемы. “Каждому приличному человеку полагался бальный зал и гостиная не менее 80 футов длиной”, – писала одна великосветская дама, заставшая викторианскую Индию. “Тогда еще не водилось ужасных буфетных стоек, куда надо подходить с тарелкой, брать еду и закусывать, стоя бок о бок с кем попало. За ужины садились по 30–40 человек, и каждому прислуживал отдельный лакей. Лавочников и коммерсантов не приглашали, а индийцев, разумеется, не принимали вовсе. Первоочередной заботой была табель о рангах: любой промах воспринимался как смертный грех. Каким арктическим ветром могло повеять за ужином, если супруга секретаря Индийской гражданской службы обнаруживала, что ее посадили дальше, чем жену армейского офицера рангом ниже, чем у ее мужа!”

Имелись и свои традиции. Каждого новоприбывшего встречали двумя шутками: “В Индии пахнет все, кроме роз” и “Индийская форма правления – деспотия портфелей для официальных бумаг, искупаемая лишь частотой, с какой от них теряются ключи”. Уступать требованиям климата было не принято. Уважающий себя англичанин не мог показаться на публике без сюртука и галстука даже в самую лютую жару. Только бешеные собаки и англичане выходят на улицу в полуденный зной[23] – но и господа, и дамы в таких случаях непременно надевали белоснежные тропические шлемы с высокой тульей, которые стали одним из символом колониальной Индии.

В викторианской Индии тон задавали мемсахиб – супруги британских офицеров и чиновников. Социальная пропасть между англичанами и местными жителями – во многом их рук дело. По всей вероятности, дамы старались оградить своих благоверных от экзотических чар туземных красавиц, на которых первые поколения колонизаторов были столь падки – так возник новый англо-индийский слой общества, застрявший в промежутке между двумя мирами.

Главной забавой англичан в Индии был спорт. Любовь к крикету, теннису, сквошу и хоккею на траве составила, наряду с английским языком, самое живучее колониальное наследие. Гольф появился в Калькутте в 1829 году, за тридцать лет до Нью-Йорка, а самое высокогорное в мире поле было разбито в Гималаях, на высоте 11 тысяч футов над уровнем моря. Из всех сумок для гольфа самыми фешенебельными считались те, что выкраивались из слоновьего пениса, – при условии, конечно, что сам слон был застрелен лично владельцем снаряжения.

В каждом уважающем себя городе была заведена охота; гончих специально вывозили из Англии. Нередко можно было увидеть, как кавалькада в красных костюмах и белых бриджах за неимением лис сломя голову несется по пыльной и жаркой равнине за шакалом. Самой опасной забавой считалась охота на кабана с копьем. Копья были деревянные, со стальными наконечниками. Утверждалось, что особо отчаянные храбрецы ходили с таким оружием на шакалов, пантер и даже тигров. Исторически индийский спорт – конное поло – англичане немедленно переняли и превратили в национальный оплот.

Однако англичане в Индии не только развлекались, но и гибли, причем во множестве, зачастую в совсем юном возрасте и нередко при трагических обстоятельствах. При церкви каждого военного городка имелось кладбище, которое быстро заполнялось жертвами жестокого климата и прочих индийских напастей: малярия, холера, болотная лихорадка косили чужеземцев направо и налево. По надписям на надгробных камнях можно проследить драматичную хронику британской жизни в Индии. Самая ранняя из известных нам могил принадлежит некоей Элизабет Бейкер, умершей родами спустя два дня после отплытия “Косули”, на которой она надеялась добраться до своего мужа в форте Сент-Джордж[24]; на другом конце субконтинента покоится лейтенант Джордж Митчелл Ричмонд из 20-го Панджабского пехотного полка, погибший в 1863 году в сторожевой заставе у Орлиного гнезда, на Хайберском перевале[25]. Британскими надгробиями испещрена вся Индия: они напоминают о цене, которую пришлось заплатить за то, чтобы завоевать эти земли и править ими. Но даже смерть здесь множила легенды.

Лейтенант Сент-Джон Шоу из конноартиллерийского полка “скончался 12 марта 1866 года в Чхиндваре от ран, нанесенных пантерой”. Майор Арчибальд Гибберт погиб 15 июня 1902 года под Райпуром “от рогов бизона”, а Гарриса Маккуэйда “затоптал слон” 6 июня 1902 года в Соу[26]. Томасу Генри Батлеру, счетоводу при Управлении общественных сооружений в Джабалпуре, в 1897 году не повезло – его “сожрал тигр в Тилмановском лесу”.

Случались и более причудливые инциденты. Сестра Мария из Англиканского миссионерского общества “погибла в возрасте тридцати трех лет во время урока в миссионерской школе в Синке: ей на голову упала балка, проеденная термитами”. Генерал-майор Генри Марион Дюран из инженерно-саперного полка скончался 1 января 1871 года “вследствие травм, понесенных при падении из паланкина, когда верхом на слоне пытался въехать в ворота города Танк”. Инженерных познаний, по всей видимости, не хватило, чтобы верно оценить разницу по высоте между воротами и слоном. Слон там проходил, а вот генерал – не совсем.

Более прозаичную, но и более правдивую картину числа жертв, унесенных болезнями и неизвестными лихорадками, рисуют надгробные камни легионов вице-комиссаров полиции, железнодорожных инженеров, налоговых инспекторов и их жен. Перед моровыми поветриями все были равны. Даже супруга первого вице-короля, леди Каннинг, чей дворец вроде бы должен был надежно защищать от любой заразы, подхватила болотную лихорадку и умерла в 1861 году. Вообразите терзания майора У. Р. Холройда, который высек на надгробии жены: “Она умерла 8 апреля 1875 года в Равалпинди – в виду тех самых гор, чей воздух сулил ей исцеление. Четверо детей в Англии еще слишком малы, чтобы осознать глубину своей утраты, а пятый покоится рядом с ней”.

Детские могилы красноречивее всего свидетельствуют о том, какую страшную цену пришлось заплатить за индийскую авантюру: на каждом английском кладбище Индии их бессчетное множество. Младенцы и дети постарше гибли от климата, для которого не были приспособлены, и болезней, с которыми никогда бы не столкнулись в родной Англии. Могилы бывают одинокими, но порой их три или четыре в ряд: холера и болотная лихорадка уносили целые семьи, а эпитафии увековечивали родительское горе. “В память о маленьком Вилли, обожаемом единственном сыне бомбардира Уильяма Толбота и Маргарет Аделаиды Толбот, Королевская конная артиллерия. Родился в Дели 14 декабря 1862. Скончался в Дели 17 июля 1863”.

Асигарх: два надгробия бок о бок, позволяющие судить о том, как дорого обошлось величие империи ее простым подданным. Надпись на первом гласит: “19 апреля 1845. Александр, сын кондуктора Джонсона и Марты Скотт. Умер от холеры в возрасте 7 месяцев”. А вот второй, соседний: “30 апреля 1845. Уильям Джон, сын кондуктора Джонсона и Марты Скотт. Умер от холеры в возрасте 4 лет”. На соседнем камне побольше безутешные родители оставили свое последнее “прощай”:

Безвестные клерки или блестящие вояки – многие поколения англичан наводили в Индии порядок в невиданных прежде масштабах.

Они исповедовали патерналистский подход – как у старого учителя, который наказывает непослушных мальчишек и силком впихивает в них неоценимое, на его взгляд, образование. Способные и неподкупные (за редкими исключениями), они стремились контролировать Индию ради ее же блага, но в чем именно состояло это благо, решали только они сами.

Их главной слабостью была дистанция, которой они придерживались в своих методах управления, – с невероятным самомнением они считали себя бесконечно выше тех, кем им приходилось управлять. Один бывший офицер Индийской гражданской службы чрезвычайно емко охарактеризовал это чувство расового превосходства, выступая в парламенте на рубеже веков. “Каждый англичанин в Индии, от самого высокопоставленного до самого незаметного, от помощника плантатора в одиноком бунгало до газетчика в сверкающей огнями столице президентства, от генерального инспектора, отвечающего за стратегически важную провинцию, до вице-короля на троне, – все они лелеют уверенность в том, что принадлежат к нации, самим Богом предназначенной повелевать и подчинять”.

Гибель 680 тысяч представителей этой нации в окопах Первой мировой войны подвела черту под индийской легендой. Целое поколение юношей, которые могли бы охранять границу, поддерживать порядок в отдаленных уголках страны или гонять пони по полю, остались лежать на полях Фландрии. С 1918 года набор в Индийскую гражданскую службу шел трудно. Историческое чутье подсказывало ветеранам, что не стоит строить карьерные планы, если карьере суждено завершиться задолго до пенсии. На гражданскую службу, как и в ряды кадровых офицеров, все чаще стали брать индийцев.

К 1 января 1947 года на гражданской службе в Индии оставалась всего тысяча британцев – и они по-прежнему держали в руках бразды правления 400-миллионным населением. Это были последние знаменосцы элиты, пережившей свое время. Тайная встреча в Лондоне и неумолимое течение истории решили их судьбу.