Своей смертью Махатма Ганди добился того, к чему стремился в последние месяцы жизни. С его убийством прекратилась безумная межобщинная резня, терзавшая индийские города и села после отделения Пакистана, и соседи перестали набрасываться друг на друга. Взаимная неприязнь на субконтиненте никуда не денется, но стороны научатся выяснять отношения общепринятым способом – путем вооруженных конфликтов между двумя национальными государствами, в которых друг другу противостоят регулярные армии на поле боя. Жертва, принесенная в саду Бирла-хауса, станет высочайшей точкой достижений и трагедий Индийского субконтинента в 1947–1948 годах.

Убийцу, Натхурама Годсе, схватили с пистолетом в руке. Он даже не пытался сопротивляться. Вслед за ним арестовали и остальных заговорщиков. Нараяна Апте и Вишну Каркаре выдали ненасытные сексуальные аппетиты Апте. 14 февраля, в День святого Валентина (когда же еще), в дверь гостиничного номера в Бомбее, где он прятался последние двое суток, постучали. Постоялец открыл, надеясь на встречу со своей пассией, но вместо нее обнаружил на пороге трех полицейских. Следователи раскрыли его связь с дочерью главного судмедэксперта и подслушали разговор, в котором он только что просил ее о встрече в отеле.

Восемь человек – Апте, братья Натхурам и Гопал Годсе, Маданлал, Каркаре, Саваркар, Парчуре и слуга Дигамбара Барге 27 мая 1948 года предстали перед судом по обвинению в убийстве Махатмы Ганди по предварительному сговору. Натхурам Годсе с самого начала взял всю вину на себя и объяснил свои действия политическими мотивами; он заявил, что остальные обвиняемые в заговоре с ним не состояли.

Поразительный рекорд Дигамбара Барге, который 37 раз был арестован, но получил только один приговор, от этого убийства никак не пострадал. Лжесадху заделался государственным свидетелем и даже не попал под суд. Зато именно его показания легли в основу приговоров семерым из восьмерых обвиняемых. Вира Саваркара оправдали за отсутствием доказательств его причастности к преступлению.

Натхурама Годсе и Нараяна Апте приговорили к смертной казни. Апте поплатится головой за пропущенное 27 января 1948 года свидание со стюардессой “Эйр Индия”: ему суд определил высшую меру наказания, поскольку он присутствовал в Гвалиоре, когда было получено орудие убийства. Остальным пятерым присудили пожизненное заключение, однако Парчуре и слуге Барге удалось опротестовать приговор в апелляции.

Апелляция Натхурама Годсе и Нараяна Апте успехом не увенчалась: их казнь назначили на 15 ноября 1949 года. Двое сыновей Ганди, его ближайшие друзья и сподвижники подписались под прошением о помиловании, обращенным к человеку, который считался самым преданным последователем апостола ненасилия, – Джавахарлалу Неру. Им было отказано. На заре 15 ноября 1949 года, в соответствии с уголовно-процессуальным кодексом Индийской Республики, Нараян Апте и Натхурам Годсе были выведены из камер во двор тюрьмы Амбала и преданы смертной казни через повешение.

Апте до самого конца не верил, что ему придется поплатиться жизнью за убийство Махатмы Ганди: пока в дверях его камеры не появился помощник палача, он был убежден, что в последний момент придет помилование – ведь так сказали ему линии на руке. Увидев виселицу и, к своему вящему ужасу, убедившись, насколько неточной наукой бывает хиромантия, Нараян Апте упал как подкошенный; к петле его пришлось тащить волоком.

Натхурам Годсе завещал родным лишь одно – свой прах. Он решил отложить воссоединение с вечностью до тех пор, пока не сбудется мечта, ради которой он совершал убийство: вопреки традиции он потребовал, чтобы останки его не погружали в воды реки, стремящиеся к морю, но передавали потомкам из поколения в поколение до тех пор, пока Инд не будет протекать по вновь объединенному под властью индуистов субконтиненту.

Даттарая Парчуре, получив помилование, вернулся в свою гомеопатическую лабораторию и еще долгие годы продолжал потчевать жителей Гвалиора снадобьями из семян кардамона, бамбуковых побегов, лука и меда от застоя в легких.

Дигамбар Барге, опасаясь за свою жизнь, после суда сбежал из Пуны и укрылся в убежище, предоставленном бомбейской полицией. Там он вернулся к профессии, которая изначально прославила его на всю округу, и принялся плести пуленепробиваемые жилеты. Его основной клиентурой сделались политики, имевшие основания опасаться за свою жизнь.

Каркаре, Маданлал и Гопал Годсе отсидели положенный срок и законным путем вышли из тюрьмы в конце 1960-х. Каркаре вернулся в Ахмаднагар, в свой пансион “Декан”, и, как прежде, стал заманивать путников сомнительными прелестями лежанок-чарпоев – по семь на одну комнату, по рупии с четвертью (10 шиллингов) за ночь. Он скончался от сердечного приступа в апреле 1974-го. Маданлал Пахва поселился в Бомбее и завел у себя на чердаке кустарное производство игрушек. Человек, пытавшийся подорвать Ганди в Бирла-хаусе, больше всего гордился ракетой на сжатом воздухе, у которой головная часть взвивалась на сто ярдов в небо и возвращалась на собственном парашюте.

Гопал Годсе вернулся в родную Пуну и поселился на третьем этаже скромного дома в центре города. На одной из стен своей террасы он повесил чугунную карту Индийского субконтинента. Каждый год 15 ноября, в день казни брата, он выставляет прах Натхурама в серебряной урне перед этой картой, подсвеченной яркими фонариками. Здесь Гопал Годсе собирает самых фанатичных последователей Вира Саваркара.

Ни угрызения совести, ни намеки на раскаяние не омрачают эти сборища. Их цель – почтить память “мученика” Натхурама Годсе и оправдать его поступок в глазах потомства. Выстроившись перед чугунной картой, взволнованные звуками ситара, эти упрямые фанатики вскидывают в воздух правые руки с открытой ладонью и на прахе Натхурама Годсе клянутся целиком вернуть “отрезанную по живому часть родины”, Пакистан, и “вновь объединить Индию под властью индуистов – от берегов Инда, где родились священные строки Вед, до лесов за Брахмапутрой”.

Как он и обещал, принимая назначение, в июне 1948-го, спустя год, Луис Маунтбеттен сложил с себя полномочия первого генерал-губернатора независимой Индии. Его последние недели в стране были посвящены безуспешным попыткам склонить последнего князя, все еще остававшегося на своем троне, – низама Хайдарабадского – оставить надежды на независимость и присоединиться к индийскому доминиону. Жена лорда Луиса, леди Эдвина, свой заключительный официальный визит нанесла в два крупнейших лагеря беженцев, чьим жителям она отдавала столько времени и сил. Несчастные тысячами приходили прощаться и напоследок дарили ей то единственное, что могли себе позволить в скудных обстоятельствах, – искренние слезы и непритворную грусть от расставания.

Накануне отъезда супругов Джавахарлал Неру дал в их честь прощальный банкет в парадной столовой бывшего вице-королевского дворца. Неру поднял бокал за двух людей, с которыми его связывали тесные узы дружбы и признательности, скрепленные самым знаменательным годом жизни, и произнес тост.

“Куда бы вы ни отправлялись, вы всюду приносили утешение, надежду, поддержку, – сказал он леди Эдвине. – Разве удивительно, что в итоге народ Индии любит вас и верит в вас, как в родную?”

“Вас сопровождала высокая репутация, – сказал он ее мужу, – но сколько репутаций не пережило Индии! Вы оказались здесь в очень трудный, переломный момент, но ваша репутация не пострадала. И это выдающееся достижение”.

Патель, его соперник, добавил от себя: “По тому, сколь многого вы добились дружбой и доброжелательностью, ясно видно, сколь многое не удалось вашим предшественникам, которые в силу своей гордыни не сумели заручиться доверием влиятельных общественных деятелей”.

На следующее утро Маунтбеттены отбыли из лаченсовского дворца в той же раззолоченной карете, что доставила их к парадной лестнице пятнадцатью месяцами раньше. Одна из шестерки лошадей заартачилась, и тогда был вынесен окончательный вердикт их достижениям в судьбоносные и непростые для Индии времена – кто-то в толпе крикнул: “Это знак свыше! Оставайтесь в Индии!”

Страшный недуг, который, как обнаружил бомбейский врач, таился в легких Мухаммада Али Джинны, прикончил его в сентябре 1948 года, спустя каких-то восемь месяцев после убийства его извечного противника и три месяца после истечения срока, отведенного тем самым лечащим врачом и по совместительству другом.

Джинна до последнего изо всех сил и с неизменным мужеством старался обеспечить будущее своему драгоценному Пакистану. 11 сентября 1948 года он умер на родине, в Карачи, во временной столице великого исламского государства, порожденного его железной волей. Но даже в смерти этот человек сохранил верность своей несгибаемой натуре. Без десяти десять вечера врач наклонился к умирающему Каиду и прошептал: “Сэр, я сделал вам инъекцию. С Божьей помощью вы будете жить”.

Джинна устремил непреклонный взгляд на лицо медика – последнее, что ему суждено будет увидеть в жизни, – и твердо произнес: “Не буду”. Спустя полчаса его не стало.

Созданное им государство пережило послеродовые муки, однако изначально задуманное демократическое устройство не привилось. В 1958 году фельдмаршал Аюб Хан совершил военный переворот, положив конец череде вялых, пожираемых коррупцией гражданских правительств. Через десять лет авторитарного, но в целом грамотного правления режим Хана был скинут следующим военным переворотом.

В 1971 году страна пережила войну за независимость Бангладеш – сбылось пророчество Луиса Маунтбеттена, который утверждал, что союз между двумя половинами Пакистана не продержится и четверти века. Этот болезненный опыт вновь привел к власти светское правительство во главе с Зульфикаром Али Бхутто. Его кабинет продержался шесть лет, но в итоге не только пал, но и сложил головы при следующем военном перевороте, устроенном летом 1977 года генералом по имени Мухаммад Зия-уль-Хак, который объявил в стране военное положение и ввязался в афганский конфликт, вступив в альянс с США и Саудовской Аравией. Он же провел принудительную исламизацию большинства государственных органов Пакистана и внедрил в стране религиозные законы шариата.

17 августа 1988 года самолет генерала Зия-уль-Хака взорвался в воздухе. Причины крушения, при котором воздушное судно разлетелось на мелкие кусочки, так и останутся невыясненными. Сегодня первое в мире исламское государство сотрясает вражда шиитов и суннитов. Кровавые столкновения между ними случаются в том числе и в окрестностях горделивого мавзолея в Карачи, на склоне холма, где благодарные потомки погребли последнего могола – основателя Пакистана Мухаммада Али Джинну.

Как и предсказывал Махатма Ганди, чудовищные шрамы, оставшиеся от раздела, будут еще не раз тревожить Индийский субконтинент. Дважды, в 1965-м и в 1971-м, две страны, рожденные из единой утробы, встретятся на поле боя. Неразрешенный, бесконечно тлеющий конфликт дорого обошелся обоим государствам и отнял огромные ресурсы, которые можно было бы пустить не на смертоносные орудия, а на развитие общества.

Однако менее чем за десять лет обеим странам удалось совершить невозможное – расселить и устроить на новых местах миллионы беженцев. Плодородные поля Панджаба, пропитанные кровью бесчисленных невинных жертв осени 1947 года, вновь расцветились красками прежних счастливых времен, зазолотились пшеницей и горчицей, забелели хлопковыми коробочками, зазеленели плантациями сахарного тростника. Индийская часть провинции, прежде всего благодарая сикхскому населению, внесла огромный вклад в “зеленую революцию” в сельском хозяйстве, и если бы не беспощадная засуха середины 1970-х и не нефтяной кризис, Индия осуществила бы вековечную мечту – сумела бы наконец прокормить себя сама.

Однако возврат к процветанию не стер горьких воспоминаний об ужасах переселения народов. По обе стороны границы, прочерченной карандашом Сирила Рэдклиффа, сохранились закоренелая ненависть и злоба. Один несчастный по имени Бута Сингх – тот крестьянин-сикх, что выкупил у похитителя мусульманскую девушку, – для миллионов панджабцев стал олицетворением трагических последствий конфликта и символом надежды на то, что свойственное человеку желание быть счастливым когда-нибудь преодолеет зияющую пропасть ненависти.

Спустя одиннадцать месяцев после свадьбы у Буты Сингха и Зейнаб – девушки, выкупленной за полторы тысячи рупий, – родилась дочь. Согласно сикхской традиции, Бута Сингх наугад открыл священную книгу, “Грантх Сахиб”, и дал девочке имя, которое начиналось с той же буквы, что и первое слово на выпавшей ему странице. Получилась буква “Т”, и девочку назвали Танвир – “Небесное чудо”.

Спустя несколько лет племянники Буты Сингха, от которых уплывало наследство в виде земли и дома, донесли на Зейнаб властям – тогда как раз велись розыски женщин, похищенных во время исхода. Зейнаб вырвали из рук мужа и водворили в лагерь, покуда не найдется ее родня в Пакистане.

Бута Сингх в отчаянии отправился в Нью-Дели и там в соборной мечети совершил самое страшное, что только может выпасть на долю сикха: он срезал волосы, принял ислам и взял новое имя – Джамиль Ахмед. Под новой личиной он явился к верховному представителю Пакистана и потребовал, чтобы ему вернули жену. Но не тут-то было. На государственном уровне приняли решение возвращать похищенных женщин согласно строгому регламенту: есть муж, нет мужа – они должны вернуться в те семьи, откуда их насильно забрали.

Шесть месяцев Бута Сингх навещал свою жену в лагере для перемещенных лиц. Он молча сидел с ней рядом и оплакивал утраченное счастье. Наконец сообщили, что ее родня нашлась. Супруги обнялись на прощание, и Зейнаб поклялась, что никогда не забудет его и при первой возможности вернется к мужу и дочке.

Бута Сингх в отчаянии подал документы на переселение в Пакистан – раз он мусульманин, значит, у него должно быть такое право. Но ему отказали. Он подал на визу – и ему отказали снова. Наконец, прихватив дочь, которую теперь звали Султаной, он пересек границу нелегально, оставил ребенка в Лахоре и отправился в деревню, где поселилась семья Зейнаб. Там его ждало страшное потрясение. Его жену выдали замуж за кузена спустя считаные часы после того, как грузовик высадил ее на новом месте. Несчастный, со слезами на глазах просивший вернуть ему жену, был жестоко избит родными и сводными братьями Зейнаб – и сдан в полицию как нелегальный мигрант. Буту Сингха отдали под суд. Он уверял, что стал мусульманином, и умолял судью вернуть ему жену. Если бы только ему дали возможность повидаться с ней и попросить ее вернуться в Индию вместе с ним и с дочкой – а больше ничего ему не нужно.

Судья, тронутый его мольбами, согласился. Встреча произошла неделю спустя при невероятном стечении народа: публика, начитавшись репортажей об этом деле, валом повалила в суд. Ввели перепуганную Зейнаб в сопровождении оравы злобных родственников. Судья указал на Буту Сингха и спросил:

– Знаком тебе этот человек?

– Да, – дрожа, ответила молодая женщина. – Это Бута Сингх, мой первый муж.

Свою дочь, стоящую рядом с пожилым сикхом, она тоже опознала.

– Хочешь ли ты вернуться с ними в Индию? – спросил судья.

Бута Сингх с мольбой в глазах смотрел на женщину, которая принесла ему столько счастья. У нее из-за спины сверкали злобой другие глаза – мужчины ее клана предупреждали, что отказываться от голоса крови грешно и ей не поздоровится. В воздухе ощущалось чудовищное напряжение. Бута Сингх замер в ожидании и отчаянной надежде: он не сводил глаз с дрожащей Зейнаб и верил, что вот-вот ее губы проронят слово “да”. Но она молчала – и в зале воцарилась невыносимая тишина.

Потом Зейнаб покачала головой и пролепетала:

– Нет.

Стон отчаяния вырвался у Буты Сингха. Пытаясь найти опору, он ухватился за ограждение. Наконец придя в себя, он взял дочь за руку и перевел на другую сторону зала.

– Я не могу лишить тебя дочери, Зейнаб. Я оставлю ее здесь. – Дальше Бута Сингх вынул из кармана пачку купюр и протянул жене: – Моя жизнь все равно кончена, – просто сказал он.

Судья спросил у Зейнаб, готова ли она взять на себя опеку над ребенком. И вновь в зале повисла томительная тишина. Братья и сватья Зейнаб со своих мест яростно мотали головами. Сикхская кровь не должна запятнать их маленькую общину.

Зейнаб бросила полный отчаяния взгляд на дочь. Принять ее – значило обречь ее на жизнь, полную страданий и лишений. Рыдания сотрясали все ее существо, когда она наконец проговорила:

– Нет.

Морщинистое лицо Буты Сингха заливали слезы, пока он смотрел на свою рыдающую жену, надеясь, видимо, навеки запечатлеть ее смутный образ в своем сознании. Потом он взял ребенка на руки и без лишних слов покинул зал.

Несчастный провел ночь в слезах и молитвах в Дата-дарбаре – мавзолее мусульманского святого Али Аль-Худжвири; девочка прикорнула в уголке у колонны. На заре он отвел дочь на ближайший базар и на все деньги, которые не приняла от него жена, купил ей новое платье и пару расшитых золотом башмачков. А потом старик и девочка, взявшись за руки, отправились на вокзал Шахдара. Стоя на платформе и утирая слезы, Бута Сингх объяснил дочери, что с матерью она больше не увидится.

Засвистел, приближаясь, паровоз. Бута Сингх взял дочь на руки, нежно поцеловал ее и подошел к краю платформы. Локомотив несся на них на всех парах; девочка почувствовала, как руки отца сжимаются вокруг нее все крепче, и вот они уже летят вместе в пустоту. Бута Сингх спрыгнул на пути перед надвигающимся поездом. Девочка услышала громкий свист паровоза, на сей раз – смешанный с ее собственным криком. Дальше наступила темнота.

Бута Сингх погиб мгновенно, но его дочь каким-то чудом не только выжила, но и осталась совершенно цела. На искалеченном теле несчастного сикха полиция обнаружила залитое кровью прощальное письмо к отвергнувшей его жене. “Милая Зейнаб, – говорилось там, – ты прислушалась к голосу большинства, но этот голос никогда не бывает искренним. И все же последнее мое желание – быть с тобой. Пожалуйста, похорони меня в своей деревне и приноси, когда сможешь, цветы на мою могилу”. Самоубийство Буты Сингха вызвало в Пакистане бурю эмоций, а его похороны превратились в событие национального масштаба. Но даже после смерти престарелый сикх оставался напоминанием о тех страшных днях, когда весь Панджаб был охвачен огнем. Семья Зейнаб и остальные жители деревни не позволили похоронить его у них на кладбище. 22 февраля 1957 года второй муж Зайнаб с односельчанами преградили дорогу погребальной процессии.

Чтобы избежать беспорядков, власти распорядились развернуть погребальную процессию и тысячи пакистанцев, которые следили за драматической историей Буты Сингха и теперь шли за гробом, обратно в Лахор. Там останки безутешного сикха были наконец погребены, а могила – завалена горой цветов.

Однако семейство Зейнаб, взбешенное оказанными Сингху почестями, отправило в Лахор десант, чтобы осквернить и раскопать место его погребения. Эта дикость вызвала в городе всплеск возмущения.

Буту Сингха вновь похоронили, а на могиле выросла еще одна гора цветов. На сей раз сотни мусульман вызвались охранять могилу сикха-ренегата, и их благородные намерения позволяли надеяться, что со временем Панджаб сможет исцелиться от страшных шрамов 1947 года.

Индия поставила своему погибшему Махатме памятник в виде строгого постамента из черного камня на том самом месте на Радж-гхате, где 31 января 1948 года пылал его погребальный костер. Несколько слов на хинди и по-английски на табличке рядом с монументом содержат завет Ганди свободной Индии: “Я хочу видеть Индию свободной и сильной, чтобы она могла предложить себя как добровольную и чистую жертву во имя блага всего мира. Чистый индивид жертвует собой ради семьи, семья – ради деревни, деревня – ради округа, округ – ради провинции, провинция – ради нации, нация – ради всего мира. Я хочу Царства Божия на земле”.

Но этим идеям Ганди суждено было так и остаться в мечтах. Его сограждане ничуть не меньше прочих смертных оказались падки на соблазны технологий и прогресса. Его последователи, как он и боялся в последний год жизни, отвергли его напутствия. Вместо того чтобы следовать курсом Ганди и его прялки, Индия решила гнаться за тем же, за чем гнались в XX веке все: за влиянием, успехом, развитием индустриального общества. Централизованное планирование, темпы роста, тяжелая промышленность, начало экономического бума, революция ожиданий – все эти слова, общие для мира, помешанного на материальном прогрессе, были с энтузиазмом восприняты и первым поколением индийских руководителей. Интересы полумиллиона деревень, в которых для Ганди заключалось спасение нации, были подчинены нуждам городов и городков, где, во исполнение надежд тех, кто пришел после Ганди, возникало все больше крупных промышленных производств. Национальный конгресс, из которого Ганди надеялся сделать лигу служения народу, продолжил играть куда более привычную и комфортную роль главной в Индии политической силы. Но чем дальше, тем больше партия падала жертвой недуга, подхваченного в первые же месяцы после обретения свободы, – коррупции.

Уличенная в этом грехе, равно как и в гордыне, в которой Конгресс погряз за долгие десятилетия у власти, партия проиграла выборы 1996 года – к власти пришла оппозиция.

Самый парадоксальный ход был сделан весной 1974 года в пустыне Раджастхана. Правительство государства, чей самый знаменитый гражданин накануне гибели убеждал американцев отказаться от атомной бомбы, воспользовалось ресурсами земли, которой с трудом удавалось прокормить своих граждан, чтобы произвести ядерный взрыв. Многие восприняли эхо этого взрыва как окончательное отступление от доктрины ахимсы: наследники апостола ненасилия вступили в узкий круг наций, обладающих самым страшным и смертельным оружием – атомной бомбой. По другую сторону границы, в Пакистане, Зульфикар Али Бхутто поклялся согражданам, что и у них будет ядерное оружие, даже если “придется питаться травой”, чтобы за это заплатить. И действительно, потратив немалые средства, к началу 1990-х Пакистан тоже сумел присоединиться к ядерному клубу.

Однако, пусть Индия и не пошла по пути, намеченному мечтаниями Мохандаса Ганди, она не забыла его идеалы до конца. Домотканое кхади, к которому он приучил сограждан, все еще служит униформой и министрам, и чиновникам: такой наряд свидетельствует, что его обладатель чтит если не идеи, то хотя бы память того, кто его придумал. Джавахарлал Неру, франт с безупречным вкусом, до конца своих дней носил простую одежду, предписанную Ганди. Памятуя о напутствиях Махатмы, который заповедал членам правительства простоту в облике и сдержанность, достойную подражания, он разъезжал по столице своей страны не в “роллс-ройсе”, “мерседесе” или “кадиллаке”, а в легковушке индийского производства, в сопровождении одного лишь водителя.

Невзирая на циничные прогнозы англичан, утверждавших, что умопомрачительное многообразие индийских языков, культур, народов и религий рано или поздно вырвется из пут единства, наложенных британским владычеством, Индия Ганди остается, по сути, тем же, чем стала 15 августа 1947 года, – единой нацией. Ее сплоченность успела подвергнуться серьезным испытаниям – пришлось иметь дело с сикхским сепаратизмом в Панджабе, диссидентами в Ассаме[197], а главное – с бесконечными стычками между экстремистами из рядов индуистов и мусульман. Однако до сих пор Индии удается хранить верность тем идеалам единства, которые были заложены в нее от рождения. За прошедшие полвека ее население выросло почти до полумиллиарда человек. Что не помешало Индии – стране, постоянно корчившейся в муках голода в колониальные времена, – сделаться крупным экспортером продовольствия и важнейшей индустриальной державой в Азии, и ее граждане справедливо этим гордятся.

Немало идей Ганди, которые когда-то казались стариковскими причудами, теперь, спустя пять десятилетий после его смерти – в мире, где ресурсы стремительно тают, а население стремительно увеличивается, – внезапно обрели новый смысл. Делать блокноты из старых конвертов, а не выбрасывать попусту бумагу, есть ровно столько, сколько необходимо организму, избегать перепроизводства ненужных товаров, беречь воздух, которым мы дышим, и воду, которую мы пьем, – на рубеже тысячелетий все это кажется уже не милыми чудачествами, а правилами выживания человечества на истощенной планете.

И в главном Индия тоже хранит верность памяти о худощавой темнокожей фигуре с бамбуковым посохом, которая привела ее голодные массы к свободе. Индия родилась свободной – и свободной остается. Спустя долгие годы борьбы и тягот, не поддаваясь давлению, вызванному неуклонным ростом населения, Индия остается тем, чем она стала при последнем ударе часов в памятную ночь с 14 на 15 августа 1947 года. Фактически единственная из всех стран, разорвавших путы колониализма в дальнейшем, она останется свободным обществом, где уважаются права и достоинство всех граждан, где соблюдается право на несогласие, протест и открытое выражение любых мнений в свободной печати, где проходят честные и свободные выборы. Она устояла перед соблазном последовать примеру китайских соседей и расплатиться за прогресс превращением миллионов граждан в вымуштрованных роботов; избежала и подражания бесчисленным мелкотравчатым диктатурам с их старательно оболваненными ликующими толпами и старательно замаскированными пыточными тюрьмами.

Речь идет о достижениях непревзойденного масштаба, не просто достойных уважения всех соседей по планете, но и, главное, достойных великого человека, приведшего Индию к той самой свободе, которую она теперь просто так не отдаст. Жизнеспособность этого достижения была поставлена под сомнение лишь однажды – когда в июне 1975 года премьер-министр Индира Ганди стремительно ввела в стране чрезвычайное положение. Но и она успела вернуть демократическое правление прежде, чем погибла от рук убийцы.

Через 15 дней после того, как был развеян пепел Махатмы Ганди, скромной церемонией под сенью Ворот Индии завершилась эпоха, которой он положил начало, когда прошествовал под этой аркой в январе 1915 года, вернувшись из Южной Африки с экземпляром “Индийского самоуправления” под мышкой. Сопровождаемые почетным караулом сикхов и гуркхов, под звуки флотского оркестра вольную индийскую землю покидали последние остававшиеся на ней британские солдаты – Сомерсетский полк легкой пехоты медленно прошествовал под высокими сводами к бетонному причалу.

И пока ряды пехотинцев исчезали в проеме арки, из толпы индийских зевак, собравшихся на набережной поглазеть на отплытие англичан, прорезался неожиданный звук. Сначала вступил один голос, потом, там и сям, присоединилось еще несколько, и вот уже тысячи человек выводили до слез знакомую мелодию – “Старое доброе время”. Ветераны-конгрессисты со шрамами от британских полицейских дубинок на головах, плачущие женщины в сари, подростки в школьной форме, беззубые нищие и даже солдаты почетного караула, вытянувшиеся по стойке “смирно”, – все внезапно прониклись значением момента и стали подпевать. Когда последний из сомерсетцев взошел на высланную за ними баржу, голоса этого стихийного хора разнеслись по всей эспланаде вокруг Ворот Индии – щемящее последнее песнопение, прощание с отбывающими англичанами.

Можно сказать, что они исполняли гимн и той худощавой фигуре, которая давним зимним утром поднималась по этой бетонной эспланаде. Под Вратами Индии заканчивалась одна эра и начиналась другая, та самая, которую Ганди возвестил для трех четвертей населения земного шара, – эра деколонизации. Последние представители расы королей и капитанов отплывали от этих берегов, и свежему попутному ветру, подгонявшему их на пути домой, суждено будет вскоре превратиться в ветер перемен, перекроить карту мира и поменять расклад сил на ближайшие пятьдесят лет. Благодаря Мохандасу Ганди и тому, чего он достиг в Индии, во многих и многих портах по всему земному шару вскоре станут происходить церемонии, подобные той, что состоялась в Бомбее 28 февраля 1948 года.

Но далеко не все они будут пронизаны таким радушием, как та, что завершилась зимним утром под сенью некогда горделивой имперской арки. То был последний знак признательности убитому Махатме и тем индийцам и англичанам, кто нашел в себе мудрость признать за ним конечную правоту.