Нью-Дели и Бомбей, 21–29 января 1948

У Гопала Годсе внезапно пересохло во рту и недоеденное печенье застряло в горле. Он увидел, как мимо привокзального буфета в Старом Дели, где коротали время они с Каркаре, наряд полицейских ведет арестанта: в наручниках, с мешком на голове, на месте глаз прорези, со всех сторон – полицейский наряд. Гопал, ни жив ни мертв, уставился на мятый синий костюм. Тот самый костюм, который Маданлал с такой гордостью надел накануне, чтобы убить Ганди.

Он как можно незаметнее повернулся к стойке кафе и постарался слиться с ее темной древесиной. Маданлал брел дальше, с трудом переводя дух в мешке. В надежде установить личности остальных заговорщиков полицейские с самого рассвета, вот уже в пятый раз, водили его по платформе и заставляли разглядывать пассажиров, следующих из Дели. Голодный, усталый до головокружения, он наблюдал, как толпа штурмом берет вагоны Бомбейского экспресса – насколько он вообще что-то мог разглядеть через свой мешок. Но тут взгляд его упал на знакомую широкую спину Каркаре у стойки станционного буфета. Он дернулся. Конвоир, почувствовав движение, схватил его за руку. Маданлал закашлялся, делая вид, что он просто поперхнулся, и двинулся к поезду на Бомбей мимо Годсе с Каркаре. Последним заговорщикам, еще остававшимся в Дели, удастся сбежать незамеченными. После того как Маданлал взорвал свою бомбу, полицию больше всего беспокоила безопасность Ганди. И если расследование номинальный комиссар Сандживи взял на себя, то забота о жизни Махатмы легла на плечи гриппующего Д. В. Мехры.

Закутавшись в пальто, шатаясь от жара, к полудню Мехра явился в Бирла-хаус.

– Мубарак вдвойне[182], – поклонился он духовному учителю.

– Почему вдвойне? – удивился Ганди.

– Во-первых, вы со своей голодовкой добились успеха – в том числе и там, где мои люди оказались бессильны: вы вернули в Дели мир. А во-вторых, вы не пострадали при взрыве!

Ганди в ответ одарил его беззубой улыбкой:

– Брат, жизнь моя – полностью в Божьих руках.

Вот потому-то Мехра и явился в Бирла-хаус: чтобы жизнь Махатмы оказалась в надежных руках. Человек, который пытался его убить, действовал не в одиночку, объяснил Мехра. Заговорщиков было семеро. Скорее всего, они совершат новую попытку. Он хотел заручиться согласием Ганди на то, чтобы усилить охрану Бирла-хауса и начать обыскивать подозрительных личностей, желающих попасть на молитвенные собрания.

– Ни за что! – Голос Ганди прозвучал так резко, что едва не сорвался на визг. – Вы ведь не обыскиваете людей, которые заходят помолиться в храм? Или в часовню?

– Нет, сэр, – отозвался Мехра, – но там ни на кого и не покушаются!

– Мой единственный защитник – Рама, – возразил Ганди. – Если ему будет угодно оборвать мою жизнь, никто меня не спасет, даже если вы отрядите сюда миллион полицейских. Руководство нашей страны не верит в мое ненасилие. Они думают, будто ваша полиция способна спасти мне жизнь. Но моя защита – один только Рама, и вы не посмеете вторгаться на мои молитвенные собрания или кого-то на них не пускать. Если вы только попробуете, я покину Дели и всем расскажу, что делаю это из-за вас.

Мехра совсем упал духом. Он достаточно хорошо был знаком с Ганди и понимал, что угрозы – не пустой звук. Придется изобрести способ защитить Махатму вопреки его воле.

– Может быть, вы хотя бы разрешите мне самому посещать ваши молитвенные собрания? – предложил Мехра.

– Разумеется, лично вам я всегда рад, – ответил Ганди.

И вот без десяти пять, невзирая на температуру, Мехра снова явился в Бирла-хаус, на сей раз в штатском. Он уже увеличил патруль вокруг дома с пяти до тридцати шести человек – в основном это были агенты под прикрытием, которым велено было смешиваться с толпой. Во внутренний карман пальто Мехра засунул заряженный и взведенный “Уэбли” 38-го калибра. Как ветеран пограничных боев он способен был за считаных пять секунд выхватить оружие и всадить три очереди точно в центр мишени на расстоянии двадцати футов. Стоило только Махатме выйти из дома и направиться к месту проведения собраний, как Мехра занял то место, которое собирался занимать ежедневно, пока Ганди находится в Дели. А именно – непосредственно рядом с ним. У опытного полицейского были основания полагать, что так ни один убийца до Махатмы не дотянется.

И вновь Ганди доставили на помост на руках. И его первые слова были адресованы ослепленному ненавистью юному беженцу, который поклялся отомстить за страдания, причиненные ему и его семье во время отделения Пакистана. “Мы не должны ненавидеть человека, кинувшего бомбу, не должны бросать его в тюрьму”, – увещевал полицейских Махатма. Маданлала следовало отпустить: “У нас нет никакого права наказывать за недобрые намерения”.

Для того, кто столь неожиданно решил вести дело о покушении на жизнь Ганди, одно было в полной мере очевидно: заговор, с которым они столкнулись, вызревал где-то в окрестностях Бомбея. Маданлал показал, что его товарищи все были родом из Махараштры, да и сам он явился в Дели из Бомбея, где, по его собственному признанию, посещал резиденцию Саваркара. Так что первым делом Сандживи связался с бомбейской полицией и попросил отрядить кого-нибудь для усиления следственной группы. Чтобы координировать бомбейское следствие с собственным, Сандживи срочно, самолетом, отправил в Махараштру пару офицеров делийского угрозыска, чтобы те лично изложили бомбейскому коллеге “все факты”, установленные в столице.

В этой командировке была сделана первая, пока еще малозначительная ошибка в расследовании покушения на Ганди. Ни один из делийских инспекторов не догадался захватить с собой копию главного документа – протокола предварительного допроса Маданлала, составленного накануне ближе к полуночи. При них была только карточка размером два на четыре, где от руки были набросаны основные факты, включая фамилию Каркаре, искаженную до “Киркри”, но не было главной зацепки, оказавшейся в распоряжении делийской полиции, – указания на газету Апте и Годсе.

На столе у человека, которому был адресован их доклад, уже было больше надежной информации, чем содержалось в привезенной из столицы бумажке. К тридцати двум годам Джамшид (Джимми) Нагарвалла дослужился до должности вице-комиссара бомбейской полиции, ответственного за особый отдел угрозыска, который ведал политическим сыском и надзором над иностранцами. Однако он был назначен в следственную группу отнюдь не за свои выдающиеся сыскные способности, и истинная причина этого выбора многое говорила о дилемме, стоявшей перед полицейским начальством. Решающую роль сыграло вероисповедание Нагарваллы. Казалось, что мусульманин не может вести это дело; доверить его индусу тоже было рискованно, ведь он мог втайне питать антигандийские настроения. Но Нагарвалла, по счастью, был не из тех и не из других. Он был парс. Министр внутренних дел Бомбейской провинции, Морарджи Десаи, передал ему это дело вместе с попавшей к нему в распоряжение бесценной уликой, полученной от лица, которому Маданлал неделей раньше хвастался своим участием в заговоре против Ганди. Ключевым участником заговора, по данным этого осведомителя, был человек из Ахмаднагара по имени Каркаре[183].

Нагарвалла произвел процедуру установления личности. Молодой офицер совершенно не сомневался, что рано или поздно злоумышленники, задумавшие убийство Ганди, должны объявиться в тихом доме на Келускар-роуд, среди пальм и мушмулы. Нагарвалла запросил у Десаи разрешения на арест Саваркара на основании визита Маданлала недельной давности. Десаи отказал: “С ума сошел? Думаешь, я сплю и вижу, как вся провинция взлетает на воздух?” – рассердился он.

Итак, упрятать Саваркара в тюрьму Нагарвалла не мог, но мог по меньшей мере передать его замечательной организации, основанной еще при англичанах, гордости бомбейского угрозыска – Службе наружного наблюдения. Ее составляло 150 агентов, мужчин и женщин, чьи имена были известны только командирам их подразделений. Слепцы, нищие калеки, мусульманки в бурках, разносчики фруктов, подметальщики – совместными усилиями они держали бомбейских смутьянов под присмотром на протяжении четверти века. И ни разу, как они любили хвастаться, никому не удалось от них скрыться. Нагарвалла первым делом напустил на Вира Саваркара и его бомбейскую резиденцию этих опытных соглядатаев.

В Бомбее следствие началось так же споро, как и в Дели. Всего за пару часов Нагарвалла выяснил, как на самом деле зовут Вишну Каркаре и чем он занимается; ему было известно и то, что в Ахмаднагаре указанного персонажа после 6 января не видели. Вскорости после этого осведомитель сообщил, что “некий Барге из Пуны”, мелкий торговец оружием, вместе с Каркаре “злоумышлял против Махатмы”. Сотрудников угрозыска из Пуны отправили навестить лавку Барге, но его там не оказалось. Нагарвалле было сообщено, что подозреваемый, скорее всего, “скрывается в лесах неподалеку от города”.

К сожалению, полицейские в Пуне не позаботились лишний раз проверить, не объявился ли искомый торговец. Меж тем спустя несколько часов после их визита Барге возвратился из своей делийской экспедиции. И хотя полиция связала его с покушением Маданлала менее чем через двое суток после взрыва, лжесадху еще десять дней проведет, спокойно сидя в подсобке своей лавки за плетением знаменитых пуленепробиваемых жилетов.

На фоне собственных успехов Нагарвалла был не слишком впечатлен информацией, полученной от коллег из Дели. Вдобавок командированные, один из которых был сикхом, остановились в гостинице, чей владелец был известен местному угрозыску как сикхский экстремист и подстрекатель. Нагарвалла счел такой выбор не слишком разумным со стороны инспекторов, ведущих следствие по делу о покушении на Ганди.

Он решил, что не нуждается в их помощи, и в довольно резкой форме велел столичным гостям возвращаться в номер и не покидать его, пока за ними не пошлют. На следующий день, 23 января, он вызвал их, в общих чертах обрисовал имеющиеся у него в распоряжении факты и велел возвращаться в Дели.

По итогам командировки старший из офицеров занес в журнал следственных действий отчет, где содержалось поразительное утверждение: они якобы “особо подчеркнули” необходимость “безотлагательного задержания” издателей газеты “Хинду Раштрия или Аграни”; в качестве подтверждения был приложен документ с изложением той информации, которую они, как утверждалось, предъявили Нагарвалле. Но бомбейская полиция ничего подобного не видела. Спустя много лет было убедительно доказано, что документ составлен после отъезда следователей в Бомбей и приложен к журналу после их возвращения.

К полудню пятницы, спустя три дня после покушения, в столичном расследовании заговора случился прорыв. Маданлал наконец сломался и сообщил, что готов сделать чистосердечное признание и дать исчерпывающие показания. Впоследствии он заявит, что принял решение под воздействием пыток, но полицейское управление Дели будет категорически это отрицать[184]. На то, чтобы запротоколировать его показания, ушло целых два дня. Маданлал поставил свою подпись под протоколом 24 января в 21.30; дело немедленно и триумфально было положено на стол Сандживи. На сей раз Маданлал уже ничего не скрывал: он действительно рассказал все, что знал. Он не назвал Барге по имени, но описал его как владельца шастра бхандари – оружейной лавки – в Пуне. Каркаре он сдал с потрохами и описал его политическую деятельность. Но главное, он почти правильно назвал газету Апте и Годсе – “Хинду Раштрия” – и сообщил, что редакция тоже находится в Пуне. Отыскать издателей после этого сумел бы и зеленый юнец: требовалось всего лишь командировать инспектора в одно из двух столичных учреждений – министерство внутренних дел или Управление информации и радиовещания, – чтобы свериться с тонкой книжицей под заголовком “Ежегодный перечень газет, издающихся в провинции Бомбея”. Там нашлась бы следующая запись: “Хинду Раштра. Ежедневная газета, выпускается в Пуне на маратхи. Издатель: Н. В. Годсе. Владелец: Н. Д. Апте. Проводит идеи Саваркара”.

Но уже в первый день, когда Маданлал еще только начал давать показания, в руках делийской полиции оказалась неопровержимая улика, свидетельствующая о том, что главного подозреваемого зовут Н. В. Годсе. Улика скрывалась в куче белья, брошенного постояльцами номера 40 в отеле “Марина” при спешном бегстве 20 января. Все предметы в мешке, который работник гостиничной прачечной сдал в полицию, были очень скромными – и на всех стояли инициалы Н. В. Г. Однако Д. Дж. Сандживи поразительным образом не спешил предпринимать дальнейших действий. То был тщеславный, скрытный человек: за ходом следствия он надзирал с маниакальной ревностью, которая обрушивалась на всякого подчиненного при попытке как-либо вмешаться. Он даже отказался от услуг собственного старшего помощника.

Теперь, однако, у него на руках были признательные показания Маданлала, а в них – все сведения, необходимые, чтобы оперативно установить личности как минимум пятерых из шести участников заговора. Но ни в полицейском управлении Дели, ни в его собственном секретариате никто не сделал даже самого элементарного – не попытался свериться со списком издаваемых в Бомбее газет, где содержалось имя Годсе. Никто не связался с членом “Хинду Махасабхи”, чей текст обнаружился в отеле “Марина” и чье знакомство с Апте и Годсе насчитывало почти десятилетие. Наконец, сведения, полученные от Маданлала, не были отправлены срочной депешей Нагарвалле в Бомбей. Хуже того: никто даже не позвонил в отделение полиции в Пуне, где можно было бы уточнить, как зовут издателей “Хинду Раштры”. Поступки Сандживи свидетельствовали о таком дремучем непрофессионализме, что это уже граничило с преступлением. И даже спустя полвека в Индии так и не смогли разобраться, как это вообще получилось[185].

И он был не единственным сотрудником правоохранительных органов, чье поведение не поддавалось разумному объяснению. В воскресенье, 25 января, в Дели приехал на конференцию вице-комиссар полиции Пуны, возглавлявший уголовный розыск, – У. Х. Рана. В его картотеке хватало материалов, чтобы моментально изобличить и Годсе, и Апте, и Барге, и Каркаре. Там были даже фотографии Каркаре и Апте, которые можно было бы раздать дежурным постовым в Бирла-хаусе, чтобы не пустить заговорщиков на молитвенное собрание, если они решат вернуться. Там же лежали отчеты обо всей их экстремистской деятельности, которые подчиненные Раны подавали уже много месяцев подряд.

Сандживи вызвал его к себе, и в течение двух часов они вместе детально изучали признание Маданлала. Вице-комиссара из Пуны в этом протоколе должна была насторожить едва ли не каждая строчка – хотя бы потому, что там черным по белому было сказано: как минимум двое потенциальных убийц Ганди приехали из подведомственных ему краев. Название “Хинду Раштра” он должен был знать не хуже, чем “Таймс оф Индия”. Еще в предыдущем июле газету постановили закрыть за подрывную деятельность, а полицейский надзор за редактором и издателем он отменил самолично в ноябре. Апте даже фигурировал в полицейских досье в связи с единственным за все лето 1947 года взрывом бомбы в Пуне.

Но его реакция на такое нагромождение жизненно важных сведений, связанных с областью его юрисдикции, оказалась абсолютно необъяснимой. Он не позаботился позвонить кому-нибудь из подчиненных в Пуне и передать полученную информацию. Он не велел немедленно открыть расследование и не помчался с этой информацией назад первым же авиарейсом, чтобы лично возглавить следственную группу. Он вообще не любил летать – в самолетах его тошнило. Рана двинулся домой на поезде, который полз через половину субконтинента, от Дели до Бомбея, целых тридцать шесть часов. Он даже не поменял билеты на экспресс, а выбрал кружной маршрут, занимавший дополнительных шесть часов.

Потом он будет говорить, что это странное поведение объяснялось подходом человека, который вел следствие. Если Сандживи в чем-то и был абсолютно уверен, так это в том, что убийцы – жалкая горстка психов – сбежали и не вернутся. После плачевного фиаско 20 января они ни за что не наберутся храбрости на новую попытку. Он ошибался. И у Сандживи, и у семидесятивосьмилетнего Махатмы, столь счастливо избежавшего смерти в Бирла-хаусе пять дней назад, времени оставалось в обрез. Следствию отчаянно не хватало важнейшего элемента – ощущения, что время поджимает.

Главного из четверки людей, сидевших на корточках в темноте, за пределами бледных кругов света от фонарей на платформе Тханы, в пригороде Бомбея, подстегивало как раз ощущение, что время поджимает. Тому, что высокопоставленный полицейский в Дели отмел как невозможное, предстояло произойти. Убийцы возвращались. И на сей раз уже не безалаберной бандой. На сей раз все пойдет по классической схеме политических преступлений: один человек, одно орудие; один рьяный фанатик, готовый пожертвовать своей жизнью, чтобы отобрать чужую.

Сбежав из Дели, Натхурам Годсе и Нараян Апте жили в постоянном страхе: они ежесекундно боялись ареста и были уверены, что за ними идет такая охота, какой никому и не снилось в индийской истории. Они вызвали Гопала Годсе и друга-трактирщика Каркаре на тайную сходку, где Натхурам хриплым шепотом объявил о принятом решении:

– В Дели у нас ничего не вышло, потому что в покушении участвовало слишком много людей!

Оставался только один способ убить Ганди. “Один человек должен взять на себя все, невзирая на риски”.

Гопал смотрел на брата, который всю жизнь был неудачником и не задерживался ни на одной работе. Брата-эксцентрика с его страстью к кофе и истерической ненавистью к женщинам. Теперь он совершенно преобразился. От Натхурама, который в прошлый раз был бледен и весь дрожал, полупарализованный мигренью, сейчас исходило абсолютное спокойствие. Гопал никогда его таким не видел. Даже неуемный Апте, привыкший всеми руководить, теперь лишь почтительно наблюдал.

Натхурам говорил спокойно и четко. Если раньше он угадывал знаки в золе, теперь он угадал смысл своей жизни. Он сыграет роль, к которой его собственные речи подсознательно подталкивали с того трагического лета, когда отделился Пакистан. Изувеченная, изнасилованная Индия взывала к отмщению. Вот духом отмщения он и станет.

– Я беру это на себя, – объявил он.

Причем его никто не заставлял: “невозможно заставить принести свою жизнь в жертву”.

Он убьет Ганди как можно скорее. Ему нужно двое помощников. Апте поедет с ним. Каркаре он предложил присоединиться. Они составят новую триаду-тримурти, триаду мести по образцу мистического союза земли, воды и огня – или Вишну, Брахмы и Шивы из древних сказаний. Каркаре согласился. Годсе велел ему как можно скорее отправляться в Дели.

Каждый день ровно в полдень ему нужно будет стоять у фонтанчика с питьевой водой при входе на вокзал Старого Дели. Как только остальные доберутся, там они и встретятся. Но пока они с Апте сосредоточат все силы на поиске абсолютно надежного пистолета, который вдобавок легко спрятать. Права на ошибку у них больше нет.

Самое главное, добавил Натхурам пронзительным шепотом, самое важное сейчас – это скорость.

– Они схватили Маданлала, а значит, рано или поздно выйдут на остальных. Мы должны добраться до Ганди, пока полиция не добралась до нас.

В ритуале, которому до сих пор следовали молитвенные собрания Ганди, тем временем наметилась незначительная перемена. Д. В. Мехра, полицейский инспектор, намеревавшийся ежевечерне сопровождать Ганди с взведенным револьвером на поясе, снова слег с гриппом. Свой пост он передал другому полицейскому, А. Н. Бхатии. Бхатия не так убийственно метко стрелял, зато обладал существенным преимуществом: он тоже был лично знаком с Ганди и мог занимать стратегически важную позицию бок о бок с ним.

26 января 1948 года было особенно важным днем в жизни Махатмы Ганди и его сограждан. Ровно за восемнадцать лет до этого, 26 января 1930-го, в каждом городе и селении Индии, в сотнях тысяч деревень – практически везде, где имелись ячейки Национального конгресса, – миллионы членов партии впервые поклялись добиться независимости для своей страны. Текст клятвы составил лично Ганди. С тех пор индийские патриоты отмечали 26 января как День независимости. И теперь, вместе с миллионами других индийцев, Ганди праздновал очередную годовщину той клятвы – но уже в стране, где ее слова наконец стали реальностью.

Неудивительно, что главным делом Ганди в тот зимний день стало выполнение просьбы Неру – подготовка нового устава Конгресса; манифеста, который определит роль и задачи партии в независимой стране, ставшей реальностью под его руководством.

И здесь в очередной раз проявилась вся упрямая сила, скрытая за его субтильной внешностью. Семидесятивосьмилетний человек, еще неделю назад, по единогласному мнению врачей, находившийся на краю могилы, снова начал есть твердую пищу и вернулся к своей давней привычке – утренней прогулке. Торопливо вышагивая по газонам вокруг Бирла-хауса, он в определенном смысле делал первые шаги к своей великой цели – маршу в Пакистан через истерзанный Панджаб.

Гость из Пакистана, побывавший у него накануне, вызвал в воображении картину, которой суждено было стать последней великой мечтой в жизни Ганди: он сказал, что предвкушает “зрелище растянутой на 50 миль процессии индусов и сикхов, которые возвращаются в Пакистан под водительством Гандиджи”.

Какая будоражащая перспектива: хрупкий предводитель, так долго указывавший путь всей Индии, вновь пускается в путь, вышагивая со своим бамбуковым посохом во главе огромной колонны обездоленных, и ведет изгнанников обратно домой по торной дороге их жуткого бегства. И как знать – если все получится, что помешает ему проследовать обратно тем же путем, на сей раз во главе сонма бездомных мусульман, возвращая их на индийские земли, откуда они были изгнаны? Грандиозная победа ненасилия, триумф любви и братства. Это будет величайшее достижение в его жизни, “чудо”, которое затмит все прочие “чудеса”, воспетые его приверженцами. Даже кроткая, скромная душа Ганди трепетала от таких мыслей. Ни о чем он не молился так пылко и страстно, как о том, чтобы ему хватило сил, времени и веры на осуществление задуманного.

Вернувшись с прогулки, он захотел видеть врача, Сушилу Наяр. Но не ради медицинского осмотра, а ради того, чтобы отправить ее в Пакистан – заниматься подготовкой к его появлению. Со своей обычной методичностью Ганди отвел девушке точный срок, за который следовало выполнить задание, – три дня. По пути на молитвенные собрания Сушила всегда шла прямо перед Ганди. С Божьей помощью она должна вновь занять привычное место к вечеру пятницы, 30 января.

Уже во второй раз за десять дней Натхурам Годсе и Нараян Апте летели в Дели убивать Махатму Ганди. Сидя на соседних креслах в “Викинге” “Эйр Индия”, каждый из них проводил время по-своему, наглядно демонстрируя разницу характеров. Годсе сидел, уткнувшись в книгу, служившую ему основным руководством в жизни, – “Хиндутву” Вира Саваркара. Апте нашел себе более мирское развлечение: он не мог оторвать глаз от хорошенькой стюардессы, скользившей взад-вперед по салону с завтраками.

Последний день в Бомбее оказался для одного из них крайне незадачливым. Предмет, который доставил им столько хлопот при первой попытке покушения, вновь оказалось чудовищно сложно отыскать. Они целый день бродили от одного знакомого ультрарадикала к другому в надежде раздобыть денег и оружие. В результате у Апте в кармане оказалась солидная сумма, около 10 тысяч рупий (примерно тысяча фунтов).

Но на револьвер не было даже намека. Уверенные, что полиция к ним уже подбирается и вот-вот схватит, а значит, надо срочно наносить упреждающий удар, они решили выехать безоружными, а пистолет раздобыть в одном из вместилищ боли и ненависти, какими стали лагеря беженцев вокруг столицы.

Но пока голова Апте была занята другими вещами. Когда все завтраки были розданы и съедены, он подозвал хорошенькую стюардессу и сказал, что умеет читать по руке. А к такому обворожительному лицу непременно должны прилагаться удивительные предначертания на ладони. Он предложил погадать ей. Девушка радостно уселась на подлокотник его кресла и протянула руку. В этот момент мужчина на соседнем сиденье, погруженный в чтение, вжался в окно, не скрывая своего отвращения.

Последняя интрижкав жизни Нараяна Апте закручивалась удачно. К моменту посадки в Дели гадание гарантировало то ближайшее будущее, к которому Апте и стремился: стюардесса согласилась приехать к нему в отель “Империал” к восьми вечера.

Ни одно зрелище не могло служить лучшим оправданием тех мук голода, которые пришлось претерпеть Махатме Ганди, чем действо, развернувшееся в мечети Кувват-уль-Ислам (“Сила Ислама”) в Мехраули, в семи милях к югу от Дели, поздним утром 27 января. То была старейшая мечеть в Индии, возведенная на руинах 27 индуистских и джайнских храмов. Раз в год, по случаю годовщины смерти ее основателя, Кутб-ад-дина Айбака, первого султана династии мамлюков, выходца из рабов, тысячи верных собирались здесь на грандиозный праздник.

Одно из семи условий, выдвинутых Ганди для окончания голодовки, как раз касалось этого праздника: паломники, съезжаясь сюда, не должны “опасаться за свою жизнь”. Но он и сам не мог предположить, что успех будет настолько полным.

Индусы и сикхи, которые еще недавно встретили бы мусульман в Мехраули кинжалами и кирпанами, выстроились у входа в мечеть и надевали на каждого прибывающего паломника венки из бархатцев и розовых лепестков. Внутри сикхи расставили тележки с напитками и поили путников бесплатным чаем. Смешавшись с огромной толпой, где братались мусульмане, индусы и сикхи, Ганди ходил, опираясь на плечи Ману и Абхи, и умилялся почти до слез.

В порядке особого признания и благодарности мавлави этой мечети предложил Ганди обратиться к верующим в самой святыне. Ради Ману и Абхи разрешено было даже нарушить строжайший запрет на присутствие женщин на минбаре, ведь они пришли как “дочери Гандиджи”.

Растроганный Ганди умолял всех собравшихся – индусов, сикхов и мусульман – “в этом священном месте решить отныне и навсегда <..> жить в дружбе и братстве”. Ведь “мы, хоть и существуем по отдельности, на самом деле – листья с одного дерева”.

В Бирла-хаус он вернулся уставший от переживаний и физически вымотанный. Отдыхая под грязевым компрессом, Махатма впал в странное тревожное состояние, которое охватывало его всякий раз, как он размышлял о смысле своего спасения от бомбы, взорванной Маданлалом. Он понимал, что была явлена “Божья милость”. Но внезапно добавил:

– Я вполне готов последовать Его велению, когда Ему будет угодно. Вот я говорю, что выйду из Дели 2 февраля, но сам не верю, что смогу отсюда выбраться. В конце концов, кто знает, что ждет нас завтра?

Как и велел Натхурам Годсе, Каркаре ходил взад-вперед по круглому скверу у привокзального питьевого фонтана в Старом Дели. Так он провел почти весь день 27 января, пока вдруг не увидел, как ему навстречу – сквозь сонмы беженцев, которые спали, испражнялись, просили милостыню, а кое-где даже умирали на этом истоптанном клочке земли, – идут его друзья.

Они уже начинали впадать в отчаяние. Долгие часы прочесывания лагерей беженцев прошли впустую. Вместилища несчастий, где они надеялись раздобыть револьвер, содержали лишь боль и ненависть. Вот и еще один день потрачен впустую за поисками орудия убийства – еще один день, за который полиция могла выйти на их след и подобраться к ним вплотную; еще один день, когда охрана Ганди становилась сильнее и надежнее. Их время практически истекло. Оставалось одно-единственное место, где еще можно было попробовать найти оружие; последняя надежда все-таки совершить задуманное убийство. Надо было ехать в Гвалиор, в 194 милях от Дели. Если даже там ничего не получится, придется отказаться от всей затеи, смириться с унизительным поражением и признать это перед лицом Саваркара и всех, кто помогал им в Бомбее.

Они назначили Каркаре новую встречу через 24 часа и растворились в привокзальной толпе, чтобы сесть в последний поезд до Гвалиора. Апте не попадет в этот вечер на свидание с хорошенькой стюардессой из “Эйр Индия”. Он отказался от последней интрижки в своей донжуанской карьере, чтобы отправиться в Гвалиор за пистолетом, из которого можно будет застрелить Махатму Ганди. Эта поездка в конечном итоге будет стоить ему жизни.

Накануне полуночи 27 января гвалиорского гомеопата Даттатрая Парчуре разбудил звонок. С трудом продирая глаза, он побрел ко входу в аптеку, ожидая увидеть на пороге перепуганную мать и младенца с воспалением легких. Вместо этого он обнаружил пару старых друзей-фанатиков, чья преданность делу радикального национализма превосходила даже его собственную. Доктор, который четырьмя с половиной месяцами ранее наставил Маданлала на путь, приведший в конце концов в столичную тюрьму, был последней надеждой Натхурама Годсе в его отчаянных поисках пистолета.

Весь следующий день Апте с Годсе провели на деревянных лавках в приемной, под грубым живописным портретом гуру доброго доктора – аскета, чья жизнь прошла в созерцании среди кишащих тиграми джунглей Гвалиора. Пара понурых, подавленных молодых людей на вид нуждалась во врачебной помощи ничуть не меньше, чем остальные несчастные, которые выкашливали воспаленные легкие. И пока помощники гомеопата рыскали по рынкам Гвалиора в поисках семян кардамона, лука, бамбуковых побегов и прочих ингредиентов фирменных снадобий Парчуре, помощники политика прочесывали город в поисках средства, прописанного для Годсе и Апте.

В конце концов пара друзей выехала из Гвалиора вечерним экспрессом 28 января, вскоре после десяти вечера. Их долгая и путаная одиссея подошла к концу. Поиски, которые заставили их дважды пересечь половину субконтинента, заводя в лагеря беженцев, индуистские храмы и бомбейские трущобы, в прачечные и типографии и, наконец, в Саваркар-Садан, завершились среди пряного запаха трав и специй в лавке гвалиорского гомеопата. Под мышкой у Годсе, завернутый в старую тряпку и бумажный пакет, лежал черный, тупоносый автоматический пистолет “Беретта” номер 606824-P, а к нему – 20 патронов. Теперь Натхураму Годсе требовались лишь решимость и меткость.

Примерно в то же время, когда Апте и Годсе садились в поезд в Гвалиоре, маршрут другого путника, в 800 милях от них, неспешно подходил к концу. У. Х. Рана, заместитель комиссара полиции из Пуны, наконец добрался домой. Офицер, располагавший всей информацией, которой хватило бы, чтобы установить личности Годсе и Апте и закрыть им доступ в Бирла-хаус, вновь оказался на своей территории. Но, выходя из купе в Пуне, он полагал, что все это не к спеху и не стал заезжать на работу. Вымотанный долгой дорогой Рана предпочел отправиться домой, в постель.

“Есть! Каркаре, мы его достали!” Торжествующий Натхурам Годсе выцепил владельца пансиона “Декан” из толпы вокруг станционного питьевого фонтана и, будто контрабандист, заманивающий запретным товаром, на секунду раскрыл полы своего потертого коричневого пальто. Каркаре увидел, что за поясом у него поблескивает черненым металлом ствол пистолета, который они уже практически отчаялись найти.

Когда орудие убийства наконец было добыто, события понеслись с пугающей быстротой. Единственный из троицы, кто останется в живых, будет потом вспоминать:

Пока мы стояли у фонтана, Апте сказал: “В этот раз мы не должны провалить дело. Надо убедиться, что пистолет в порядке и нормально стреляет. Смотри, пуль у нас с запасом!”

Он оттопырил карман пальто. И действительно, там лежали пули, их было много. Тогда мы решили поискать место, где можно будет испытать оружие. Но куда бы мы ни направлялись, везде было полно людей. Весь Дели был забит беженцами. Пока мы ездили туда-сюда, Натхурам рассказал нам притчу об одном из властителей Маратхи, пешве Баджи-Рао. Он вел постоянные войны с империей моголов и постоянно нуждался в деньгах. Не успевал он закончить одну войну, как уже начиналась другая и нужно было занимать еще больше денег.

“Вот так и мы, – сказал Натхурам. – Мы много раз просили денег на это дело, но ничего не добились. Будет очень стыдно, если в конце концов у нас ничего не получится”.

В конце концов мы решили, что поедем стрелять туда же, куда и в прошлый раз, – за Бирла-мандир. Мы добрались туда. Нужно было представить себе, в какой позе окажется Гандиджи, когда мы его подкараулим: он будет стоять или сидеть? Мы не знали: следовало отрепетировать и то и другое.

Апте выбрал дерево – акацию, которая росла немного поодаль от остальных. Он присел рядом, чтобы примерить, на каком уровне оказалась бы голова Гандиджи, если бы он сидел, и оставил засечку на стволе. А потом сказал Натхураму: “Считай, что вот это – голова Гандиджи, а это – его туловище. Теперь стреляй в мишень”.

Натхурам отошел на 20–25 футов и прицелился. Он сделал один выстрел, другой – всего четыре. Он попал точно в цель. Апте подошел к дереву и проверил то место, где должна была находиться голова Гандиджи. Все пули вошли туда. “Молодец, Натхурам!” – сказал он.

Ганди добился в Дели практически всего, что планировал. Четыре месяца назад он прибыл в город мертвых: по сторонам широких бульваров разбросаны трупы, жилые кварталы охвачены паникой, перепуганное правительство в растерянности. Теперь в столице царило спокойствие. Порядок был восстановлен. Муки и тревоги голодовки переменили моральный климат. Настала пора уезжать.

Пока на полянке по соседству убийца высаживал четыре пули в отметку на стволе, изображавшую его голову, Ганди размышлял над датой отъезда из Дели. Он остановился на третьем февраля. Сначала он вернется в родной ашрам под Вардхой. А спустя десять дней двинет свои старые ноги по дороге, вдоль которой столь многие сложили кости, в надежде силой любви развернуть ход величайшего в истории переселения народов. В своем паломничестве в Пакистан он видел надежду на последнее великое чудо, которое влекло его к себе, как мираж в пустыне.

Каждая минута дня у Ганди, как водится, была тщательно распланирована и использовалась в полной мере. Он вертел прялку. Он делал грязевые компрессы и клизму. Он учил бенгальский. Он написал несколько писем. Он трудился над проектом устава для Конгресса. Он принимал множество посетителей. Он перебросился парой шуток с Индирой Ганди и ее кузиной, Тарой Пандит[186]. Он подписал фотографию для Маргарет Бурк-Уайт, а заодно сообщил ей, что Америке не нужна атомная бомба. Ненасилие – единственное, что атомному взрыву не под силу уничтожить, а если вдруг последует ядерный удар, он посоветует своим последователям стоять спокойно, смотреть в небеса без страха и молиться за пилота.

Так же внезапно, как разражается ливень во время муссонов, в этот полный и счастливый день вторглась резкая контрастная нота. В Бирла-хаус явилась делегация индусов и сикхов из Северо-Западной пограничной провинции, где как раз в день объявления голодовки разразилась чудовищная бойня. И еще прежде, чем Ганди смог выразить им свои соболезнования, один из этих обозленных людей огрызнулся: “Ты уже натворил достаточно бед. Ты разорил нас дотла. Отстань от нас. Убирайся в Гималаи на покой”.

Эти слова потрясли Ганди. Он обмяк и сник, как будто на него обрушилась огромная тяжесть, и с трудом дошел до молитвенного собрания. Руки, которые обычно покоились на плечах Ману и Абхи с легкостью хлопчатой ткани-кхади, теперь вцепились в них в поисках поддержки.

Тихим и слабым голосом, с печалью в каждом слоге, Махатма в последний раз обращался к своим согражданам. Пятна теней уже потянулись по газону в зимних сумерках, когда он начал говорить. Разумеется, он упомянул о разговоре с отчаявшимся беженцем, который так встревожил и расстроил его.

– Так кому же мне верить? – спросил он молчаливую паству. – Одни требуют, чтобы я оставался, другие – чтобы я убирался. Одни укоряют и бранят меня, другие превозносят. Что же мне делать? – тихим, исполненным боли голосом задал он риторический вопрос. И ответил сам себе: – Я делаю то, что велит Бог. Я стремлюсь к миру среди разлада.

Ганди надолго замолчал и задумался, а потом проговорил:

– Мои Гималаи находятся здесь.

Вскоре после того, как Махатма завершил молитвенное собрание, в кабинете полицейского, который расследовал покушение на его жизнь, раздался междугородний звонок. С тех пор, как Маданлал раскололся и во всем сознался, следствие Сандживи не слишком сдвинулось с места. Комиссар все еще был непоколебимо уверен, что убийцы не вернутся, никуда не спешил и по-прежнему действовал спокойно и размеренно, как и с самого начала – с тех пор, как взял разбирательство в свои руки.

Абоненту на другом конце провода особенно нечего было добавить. Джимми Нагарвалла в Бомбее по истечении первых 48 часов тоже узнал мало нового. Наблюдатели продолжали нести дозор у ворот Саваркар-Садана, но обитатель дома с истинно макиавеллиевской изворотливостью не спешил раскрывать карты. И все же от его жилища исходило какое-то зловещее излучение. Что-то в непрерывном сновании приверженцев Вира Саваркара взад-вперед беспокоило Нагарваллу и будоражило его полицейские инстинкты.

– Не спрашивайте почему, но я точно знаю, что будет еще одно покушение. Что-то такое чувствуется в атмосфере, – сообщил он Сандживи.

– А от меня-то вы чего хотите? – взорвался его собеседник в Дели.

Неру с Пателем оба умоляли Ганди разрешить полиции обыскивать всех, кто приходит на собрания. На что Ганди ответил, что, если он увидит на лужайке хоть одного полицейского в форме, он немедленно начнет смертельную голодовку.

– Что тут прикажете делать? – сердито развел руками Сандживи.

Ответ на этот вопрос лежал в 700 милях от Дели, на столе еще одного полицейского – У. Х. Раны, главы угрозыска в Пуне. Он наконец раздобыл ту информацию, которую мог получить на четыре дня раньше, если бы потрудился сделать один звонок. Спустя девять дней после первого допроса Маданлала и спустя пять дней после того, как тот во всем сознался, у полиции были все сведения о мстительной троице, проникшей в Бирла-хаус.

И тем не менее Рана не стал телеграфировать в Дели или описывать внешность Апте и Годсе столичному начальству по телефону. Он не постарался, чтобы фотографии злоумышленников немедленно попали к постовым у ворот Бирла-хауса. Барге мирно провел день за изготовлением пуленепробиваемых жилетов, и люди Раны ни разу его не потревожили. По-видимому, Рана в столице индуистского экстремизма руководствовался той же уверенностью, какой был движим и Сандживи в столице Индии: они были уверены, что люди, ответственные за фиаско 20 января, не осмелятся нанести еще один удар. Самая главная информация, добытая правоохранительными органами, так и осталась лежать у Раны на столе.

* * *

Три человека, возвращения которых никто не ждал, занимали скудно убранную комнату отдыха номер 6 при вокзале в Старом Дели. Они стояли у окна, наблюдая за толчеей извозчиков, носильщиков и дребезжащих автобусов. На то, чтобы спасти жизнь Ганди, у индийской полиции оставались уже не считаные дни, а считаные часы. В полутемной привокзальной комнатушке Годсе, Апте и Каркаре уже назначили себе рандеву с историей. Они решили, когда и где будут убивать Мохандаса Ганди: на следующий день, в пятницу, 30 января, в пять часов пополудни, в том же самом саду Бирла-хауса, где они провалили дело с первой попытки. Каркаре вспоминал:

Натхурам был в отменном расположении духа: довольный, уверенный в себе. Где-то в 8.30 он меланхолично проговорил: “Пошли, надо поесть всем вместе напоследок. Как следует поесть! Устроим пир! Вдруг нам больше никогда такого не светит”.

Мы вышли и прошли по вокзалу до ресторана “У Брэндона”, его держал подрядчик фирмы, у которой была сеть заведений на каждой станции. “Не пойдет: Каркаре – вегетарианец”, – сказал Апте.

Натхурам обнял меня за плечи: “Да, сегодня мы должны поесть вместе”, – и мы отправились искать другой ресторан.

Мы заказали пир на весь мир: рис, овощные карри, чапати. Оказалось, что у них нет пахты из козьего молока – праздничного напитка для вегетарианцев, так что нам нечем чокнуться. Натхурам подозвал метрдотеля: “Видите ли, у нас важная дата. Нам нужна пахта. Достаньте ее где угодно, за любые деньги, но принесите нам пахту”.

Сытые и довольные, мы пешком вернулись в комнату отдыха. Мы готовы были еще посидеть и поболтать, но Натхурам сказал: “Дайте мне отдохнуть. Я хочу побыть один”.

Апте с Каркаре собрались уходить, но Каркаре напоследок обернулся и окинул взглядом Годсе. Человек, который собирался убить Ганди, уже растянулся на кровати с одной из двух книг, прихваченных с собой, – детективом Эрла Стенли Гарднера про Перри Мейсона.

Махатма Ганди провел последний вечер своей жизни, дописывая текст, которому суждено будет стать его завещанием индийской нации, – проект нового устава Конгресса. В 9.15, наконец завершив свой труд, он поднялся со вздохом: “Голова идет кругом”.

Он растянулся на своей лежанке, положив голову на колени Ману, которая стала делать ему нежный масляный массаж. Для самых близких соратников, разделявших с Ганди его насыщенную и многолюдную жизнь, эти минуты перед сном были отрадным мгновением тишины и спокойствия: целую четверть часа Бапу принадлежал не всему миру, а только им. Обычно Ганди обсуждал события дня, радостно болтал, отпускал свои шуточки. Но не сегодня. Сегодня на лице его не было радости. Он так и не мог стереть из памяти искаженное ненавистью лицо беженца, произносившего свое проклятие. Две или три минуты он молчал, пока нежные пальцы Ману растягивали и сжимали кожу на его голове. А потом заговорил о проблеме, которая тревожила его во время работы над проектом устава: он видел, как среди тех, кто когда-то преданно следовал за ним, возникает и разрастается коррупция. “Как мы сможем смотреть в глаза остальному миру, если так и будет продолжаться? Честь всей нации зависит от тех, кто участвовал в борьбе за независимость. Если они начнут злоупотреблять властью, мы утратим опору”, – сетовал Ганди.

Он впал в один из своих приступов задумчивого молчания. А потом с отчаянием в голосе полушепотом произнес строку из аллахабадского поэта, писавшего на урду[187]: “Недолговечно цветение весны в саду мира! Наслаждайся зрелищем, покуда возможно”.

Расставшись с Годсе, Апте и Каркаре занервничали и решили сходить в кино. Каркаре вспоминал:

Мы немного прошлись и зашли в первый попавшийся кинотеатр. Шел фильм на сюжет из Рабиндраната Тагора, великого поэта. В перерыве мы разговаривали в вестибюле. Я переживал, потому что за нашим прощальным ужином Натхурам вскользь произнес: “В любом случае завтра или послезавтра все уже будет кончено”. Я спросил у Апте, помнит ли он эти слова. “Да”, – ответил он. “Думаешь, почему он так сказал? Как тебе кажется, он справится? Дело ведь непростое”. Апте пододвинулся ко мне почти вплотную и произнес: “Послушай, Каркаре. Я лучше знаю Натхурама, чем ты. Я тебе сейчас расскажу, что с нами было, а ты сам решишь. 20 января мы взяли купе первого класса из Дели до Канпура. В пути мы много разговаривали и не очень хорошо спали. В шесть утра, когда мы уже подъезжали к Канпуру, Натхурам спрыгнул со своей верхней полки и стал меня трясти: «Апте, ты спишь? Послушай, я это сделаю, я – и никто другой. Тут нужен человек, готовый пожертвовать собой. И это буду я. Я все сделаю сам»”.

Апте посмотрел на меня. Очень горячо, но очень тихо, чтобы никто вокруг не услышал, он проговорил: “Послушай, Каркаре. Когда я услышал от Натхурама эти слова, я как будто увидел на полу купе тело Махатмы Ганди. Вот настолько я доверяю Натхураму”.

На крохотного человека в Бирла-хаусе напал страшный приступ кашля. При виде исхудавшего тела, дрожащего на лежанке рядом с ней, у преданной девушки, которая за последний год разделила с Ганди столько мучительных часов, слезы навернулись на глаза.

Ману знала, что Сушила Наяр на всякий случай оставила для Ганди несколько таблеток пенициллина. Однако служение всеиндийскому Махатме никогда не было легким делом. Ману поначалу боялась предлагать лекарство, чтобы не обидеть и не расстроить его. Но в конце концов, не выдержав мучений Бапу, все-таки предложила сходить за таблеткой.

Реакция Ганди на ее заботу была именно такой, как Ману и боялась. Он стал укорять ее за недостаток веры в его главного и единственного защитника, Раму.

– Если я умру от болезни или даже от прыща, – с трудом выговорил он между приступами кашля, – тебе придется кричать во весь голос на каждом углу, что я всего лишь лже-Махатма. И только тогда моя душа, куда бы она ни попала, сможет покоиться с миром.

Он пристально посмотрел на девушку, которой пытался заменить мать и которая была ему “товарищем и опорой” во всех треволнениях последних месяцев.

– Но если случится еще один взрыв, как на прошлой неделе, или в меня будут стрелять и я приму пулю в грудь, не дрогнув, с именем Рамы на устах, вот тогда – и только тогда – ты сможешь сказать, что я был истинным Махатмой. Тогда это пойдет на пользу народу Индии.

Каркаре с Апте тихонечко отворили дверь комнаты номер 6 и заглянули внутрь. Натхурам Годсе растянулся на своей кровати в углу и мирно спал – “беззаботным сном”, как подумал Каркаре. На полу у изголовья лежал детектив, который он дочитал в тот вечер.