Нью-Дели, 19–20 января 1948

Давно Ганди не выглядел таким жизнерадостным и так не светился от воодушевления, как после голодовки, удивленно подмечал Пьярелал Наяр. Ее триумфальное завершение, как он записывал в своем дневнике, распахнуло перед Ганди “бескрайний простор смелых мечтаний и дерзновенных надежд”. С самого Соляного марша 1929 года деятельность Махатмы не производила в мире такого фурора.

В Бирла-хаус одна за другой летели поздравительные телеграммы. Газеты по всему миру воспевали подвиг Ганди. “Загадочная сила хрупкого человека семидесяти восьми лет от роду потрясла мир и вдохнула в него новую надежду”, – писала “Ньюс Кроникл”[181]. Автор статьи утверждал, что “за действиями Ганди стоит мощь, которая, пожалуй, превосходит любую атомную бомбу. Западу остается лишь наблюдать с завистью и надеждой”. “Таймс”, отнюдь не всегда относившая себя к числу почитателей Махатмы, отмечала: “Мужество и идеализм Ганди никогда не оказывались так убедительно обоснованы”, а в манчестерской “Гардиан” комментировали: Ганди – “политик среди святых, но в еще большей степени – святой среди политиков”. Американская “Вашингтон Пост” сообщала: “Волна облегчения пронеслась по миру, когда стало ясно, что он не умрет, и показала, до какой степени он облечен святостью”. Египет славил “благородного сына Востока, посвятившего жизнь миру, взаимопониманию и братству”, а в Индонезии видели в его подвигах “зарю свободы, наступающую для всей Азии”.

Миниатюрный обитатель Бирла-хауса отнюдь не был равнодушен к лившимся отовсюду дифирамбам. 19 января, как и все понедельники, было днем тишины, но бившее в нем ключом озорное веселье даже без слов заражало всех вокруг. Черное отчаяние, окутавшее Бирла-хаус в последние дни голодовки, сменилось мистической эйфорией, убежденностью в том, что для Ганди и его доктрины ненасилия открываются новые неохватные горизонты.

Махатма все еще был очень слаб и сидел на жидкой диете из фруктовых соков, ячменного отвара и глюкозы, но энтузиазм, охвативший весь дом, влиял даже на его самочувствие. Самым утешительным моментом внезапно сделался тот самый ежедневный ритуал, который так тревожил всех во время голодовки, – взвешивание. С утра весы показали на один фунт меньше – 106. Это были наилучшие новости: значит, переполненные мочой почки снова заработали. Несгибаемый, неукротимый Махатма, Великая душа Индии, вновь сумел выбраться из мрака на свет.

Примерно в тот же момент, когда Ганди вставал на весы, шестеро мужчин вышли на полянку среди густого кустарника на задворках храма Бирла-мандир, где их не могли подслушать любопытные посетители. Надо было обсудить план покушения, но прежде Натхурам Годсе и Нараян Апте хотели проверить исправность добытых боеприпасов.

Гопал Годсе вынул из-за пазухи пистолет 32 калибра, купленный в Пуне за 200 рупий, зарядил, выбрал себе дерево в качестве мишени, отошел на 25 шагов и спустил курок. Ничего. Потряс, передернул затвор, снова нажал на спуск – опять ничего.

Апте жестами показал Барге, что надо доставать второй пистолет. Под пристальными взглядами остальных заговорщиков тот прицелился в дерево, выбранное Гопалом, и спустил курок. На сей раз раздался резкий выстрел; все ринулись проверять, куда попала пуля, но на стволе не обнаружилось никаких следов. Пуля упала на землю, не долетев до цели. Барге снова выстрелил. В этот раз он промазал – снаряд пролетел правее. Он выстрелил еще четырежды, но ни разу не попал. Как и опасался Апте еще в Бомбее, шансов погибнуть от этого револьвера у них самих было не меньше, чем у Ганди.

Воцарилось угрюмое молчание. Натхурам Годсе в бешенстве наблюдал, как брат неумелыми руками пытается разобрать пистолет. И ведь все, казалось бы, шло отлично – все, кроме самого главного: у них так и не было оружия, способного застрелить человека с расстояния 25 футов. Они благополучно добрались до Дели и даже довезли свой груз, ни у кого не вызвав подозрений. Они все были преданы общему делу. Но теперь – если брату не удастся починить свой ствол – им придется отправляться на убийство с двумя негодными пистолетами: один не стреляет, второй мажет мимо цели.

Главным посетителем Бирла-хауса в тот день был бомбейский торговец хлопком, которого Ганди отправлял в Карачи, готовить его визит в Пакистан. Пока Махатма лежал на смертном одре, Джахангир Патель вел с Джинной тайные переговоры по поводу поездки, которая с каждым днем казалась все менее вероятной. Сперва Джинна воспринял эту идею крайне настороженно, если не сказать враждебно. Глубоко въевшееся недоверие к человеку, много лет назад изгнавшему его из рядов Конгресса, оставалось непоколебимым. Вдобавок к намерениям Индии он относился с почти параноидальным подозрением, а в предложении политика, которого он однажды назвал “хитрым индусским лисом”, ему чудилось какое-то двойное дно.

Но тут Индия выплатила свой долг – ровно в тот самый момент, когда деньги были отчаянно нужны; вдобавок до него постепенно доходило, что Ганди терпит мучения главным образом за оставшихся в Индии собратьев-мусульман. Мало-помалу Джинна смягчился. Его собственное сердце голодовка не растопила, но двери в новое государство ей удалось открыть. В день, когда голодовка закончилась, Джинна наконец согласился принять своего давнего врага на территории Пакистана.

Махатму это известие решительно окрылило, вдохнуло в него кипучую энергию. Он был уверен, что грядет поворотный момент: доктрина ненасилия выйдет за пределы Индии. Раньше он не хотел этого делать, ведь главной задачей было добиться для Индии независимости. Но теперь все получилось, а голодовкой ему удалось убедить сограждан вернуться к намеченному курсу. Где же еще начинать борьбу заново, как не в Пакистане? Индийский субконтинент утратил единство на карте, но единство духа можно попробовать восстановить.

Ганди придумал не только сам визит в Пакистан, но и каким образом он туда попадет – и эти планы занимали его уже много недель. Джинна предлагал отправиться на пароходе из Бомбея в Карачи – но это было бы слишком банально для человека с его склонностью к эффектным жестам. Когда-то он перешел через границу в Трансвааль; пришел к берегу моря, чтобы набрать соли, и обошел тысячу деревень, проповедуя братство, ненасилие и гигиену. И точно так же он пойдет в Пакистан – пешком. Он прошагает весь воспаленный, истекающий кровью Панджаб, повторив скорбный путь беженцев, где столько людей, его братьев по крови, пролило эту кровь и сложило кости. Всего год миновал с тех пор, как он совершал паломничество по болотам Ноакхали, исцеляя боль на каждом шагу. Теперь он отправится в новое паломничество – паломничество надежд, призванное залечить раны и восстановить духовные связи братства и справедливости там, где физические связи были обрублены разделом государства надвое.

Правда, покамест ноги, которые должны были привести его в Пакистан, не способны были преодолеть даже путь от террасы до лужайки в Бирла-хаусе. Но он не мог позволить недомоганию нарушить свято чтимый ритуал – ежедневные встречи с согражданами на молитвенных собраниях. Близкие пытались убедить его, что он еще слишком слаб и не может проповедовать лично, но Ганди велел доставлять его на место на стуле. Теперь соратники проносили Махатму сквозь толпу на плечах, будто какого-то восточного деспота, а он склонял голову и складывал ладони, приветствуя сонмы явившихся на очередной даршан к своему воскресшему пророку.

Все глаза в толпе были устремлены на него, пока он двигался вдоль длинной зеленой изгороди, усаженной алой и оранжевой бугенвиллеей, вверх по ступенькам из песчаника, наискосок через газон – и так вплоть до помоста, где всего неделю назад объявлял о своей едва не закончившейся плачевно голодовке. Но далеко не все взгляды, следившие за тем, как он устраивается на своем соломенном топчане, были исполнены восхищенного почтения. С него не сводили глаз и трое убийц, которые постарались встать как можно дальше друг от друга. Натхурам Годсе, его брат Гопал и Нараян Апте не претендовали на даршан. Им важно было освоиться на местности и придумать, как подобраться к Ганди, чтобы убить его.

Гопал Годсе видел Ганди впервые. Его совершенно не впечатлила тщедушная фигура, восседающая на помосте, скрестив ноги. Гопалу показалось, что перед ним “просто ссохшийся старик”. Но никакого прилива ненависти он при виде этого старика тоже не ощущал. Однажды он скажет: “Ничего личного в этом убийстве не было. Он был вреден для народа”. Но кое-какие ощущения настороженный Гопал все же испытывал: он нутром чуял, что в толпе полно полицейских в штатском, а на выходе обратил внимание на автомат, лежавший на раскладном столике у полицейского поста.

“Шансов уйти – практически никаких”, – подумал он.

Спустя три четверти часа, принимая все меры предосторожности, чтобы их не заметили, главные заговорщики по одному проскользнули в сороковой номер отеля “Марина” на Коннот-плейс, где они с Апте остановились под именами С. и Н. Дешпанде. Каркаре заказал для них с Апте по виски. Апте объявил, что настал решающий момент. Наблюдая за Бирла-хаусом, он понял, что у них будет только один шанс подкараулить Ганди, когда он будет полностью беззащитен, – и именно тогда им и нужно будет действовать.

Он назначил убийство Ганди на пять часов пополудни следующего вторника, 20 января, во время ритуальной встречи, которую Махатма никогда не пропускал, – молитвенного собрания.

На следующее утро, сразу после девяти, такси проехало вдоль задней краснокирпичной стены Бирла-хауса к беленой деревянной калитке, служившей черным ходом. Двое пассажиров беспрепятственно проникли внутрь и оказались в небольшом дворике, одну из сторон которого составлял одноэтажный бетонный барак, поделенный на комнатушки: здесь жили слуги. Дальний конец этого сооружения упирался в павильон из красного песчаника, где Ганди проводил свои молитвенные собрания.

Посетители прошлись по залитому утренним солнцем саду: он был абсолютно пуст и тих. На зеленой траве и на лепестках роз, увивавших красноватую балюстраду вокруг газона, сверкали остатки росы. Нараян Апте с лжесадху Дигамбаром Барге приободрились: они убедились, что никаких препятствий, по идее, возникнуть не должно, если только они решат главное – договорятся, каким именно образом осуществить запланированное преступление. Они спокойно разглядывали павильон, перед которым был установлен помост для собраний, но тут Апте внезапно застыл. В стене служебной пристройки обнаружились зарешеченные проемы, выходящие прямо на лужайку, – окна каморок, где жили слуги. Одно из них выходило прямо на то место, где стоял микрофон и Ганди ежевечерне произносил свою речь.

Апте подошел поближе и начал считать в уме. Расстояние между этим окном и основанием черепа Ганди в момент произнесения проповеди составит не более десяти футов. Это выстрел в упор – с такой задачей справится даже ненадежный револьвер Барге.

Подобного откровения он и ждал от визита в Бирла-хаус. Оставалось только сделать так, чтобы Барге оказался в комнате с нужным окном. Про запас всегда остается Гопал Годсе – его можно поставить на позицию вторым номером. Как только Барге откроет огонь, Гопал кинет из зарешеченного окна гранату. Апте измерил бечевкой ячейки решетки. Пять квадратных дюймов – граната спокойно пройдет и взорвется посреди свиты, сопровождающей Ганди.

Оставалось проверить лишь одну мелочь – и Апте сделал это, пока они покидали сад тем же путем, каким и вошли в него. Окошко, которое выходило на стойку микрофона, относилось к третьей комнате справа в служебной пристройке. Довольные результатами рекогносцировки, посетители сели в поджидавшее их такси. Пройдет каких-то восемь часов, и от Ганди останется одно искалеченное тело на молитвенном помосте напротив зарешеченного окошка, уверял Апте Барге.

Пять пар глаз с нетерпением следили за манипуляциями ловких пальцев Барге. Устроившись на полу ванной в номере отеля “Марина”, он аккуратно вставлял капсюли в ручные гранаты, которые они собирались пустить в ход тем же вечером.

Бледный, нетвердо стоящий на ногах Натхурам наблюдал у двери.

– Барге, – хрипло прошептал он, – это наш единственный шанс. Должно быть без осечек.

Наконец Барге закончил работу, отрезал ножом кусок фитиля и предложил Апте засечь время, чтобы рассчитать скорость горения шнура. Фитиль загорелся и заполнил всю комнату едким дымом – семеро заговорщиков тут же закашлялись, ловя ртами воздух, и принялись отчаянно смолить сами, чтобы замаскировать дым и вонь, которые, чего доброго, могли их выдать.

Когда наконец все улеглось, Апте вновь собрал их в ванной и приступил к распределению обязанностей. Человек, чье внезапное решение расправиться с Ганди привело их всех в Дели, в обсуждении участия не принимал. Натхурам Годсе лежал на кровати и стонал: на него напал приступ мигрени. Апте тем временем раздавал инструкции. Маданлал заложит бомбу замедленного действия с наружной стороны кирпичной стены, позади Бирла-хауса, рядом с местом, где проходят молитвенные собрания. Ее взрыв послужит сигналом всем остальным и посеет панику, в которой легче будет исполнить задуманное. Барге с Гопалом Годсе тем временем проникнут в обнаруженную утром каморку с окном. Если кто-то попытается их задержать, они объяснят, что собираются сфотографировать, как Гандиджи обращается к пастве. При звуке взрыва Барге откроет огонь и выстрелит в Ганди практически в упор, а Гопал через то же окошко кинет ручную гранату у него из-за спины. Наконец, Каркаре затеряется среди молящихся и, чтобы жертва уж наверняка не ушла, тоже метнет гранату в сторону Ганди в момент взрыва, а Натхурам и Апте за этим проследят. Натхурам подаст Апте знак, когда Каркаре займет свое место напротив Ганди, а Апте даст Маданлалу отмашку, когда можно будет поджигать адскую машину.

Апте признавал, что стремление во что бы то ни стало расправиться с Ганди может привести к гибели невинных людей. Но это неизбежно. Несколько жертв – небольшая расплата за смерть человека, в его глазах отвечавшего за жестокую смерть сотен тысяч в Панджабе.

Мучительное напряжение царило в комнате. Натхурам Годсе раскинулся на своей кровати и постанывал от головной боли. Чтобы никак уж нельзя было заподозрить их в связи между собой, они постарались одеться по-разному. Апте, ценитель хорошо скроенного твида, ради главного дела своей жизни облачился в дхоти. Каркаре насурьмил брови и нарисовал у себя на лбу красную метку-тилак. Маданлал нацепил новый синий костюм, купленный в Бомбее. На встречу, предсказанную астрологами вскоре после его рождения, панджабский беженец отправлялся в образе джентльмена. Он впервые выходил в свет в пиджаке и галстуке.

Время текло отчаянно медленно, а напряжение в номере 40 нарастало, пока не сделалась едва выносимым. Молча, не глядя друг на друга, заговорщики сидели на полу и отсчитывали минуты. Натхурам Годсе предложил напоследок совершить ритуальное возлияние и заказал в номер кофе. Когда все чашки были допиты, наступило время отправляться на дело. Маданлал, Каркаре и Натхурам Годсе вышли первыми – по одному, с разницей в пять минут – и отправились в Бирла-хаус на разных извозчиках. Спустя еще десять минут Апте должен был двинуться вслед за ними в такси. Но он не сел в первую же встречную машину, а решил договориться о поездке до Бирла-хауса и обратно. Четверть часа он ходил кругом по Коннот-плейс, прицениваясь и вступая в препирательства с каждым встречным таксистом. В конце концов у кинотеатра “Регаль” он сговорился с водителем зеленого “шевроле” PBF 671. Было 4.15. Цену до пути на Голгофу, который предстоял по их воле индийскому мессии, удалось сбить с шестнадцати рупий до двенадцати.

В Бирла-хаусе Ганди, все еще слишком слабого, чтобы дойти до места собраний, донесли до помоста на стуле. В толпе – как и все кругом, складывая руки в приветствии и почтительно склоняя голову перед своей будущей жертвой, – уже стоял Маданлал Пахва. Бомба была заложена в условленном месте – у основания стены, у Ганди за спиной – и прикрыта травой и листьями. Когда Ганди проходил мимо, Маданлал поднял на него взгляд, и в нем вспыхнула ненависть. “Вот мой враг”, – подумал юноша. Теперь у него перед глазами была не тщедушная фигурка Ганди, мелькавшая над головами то выше, то ниже, но совсем другой человек – его отец на больничной койке в Фирозпуре.

Не успел Ганди занять привычное место, как один из почитателей бросился к его ногам, умоляя его провозгласить себя воплощением Бога на земле. Махатме подобные проявления всегда были отвратительны, но он терпеливо улыбнулся просителю: “Сядь и успокойся. Я такой же смертный, как и ты”.

К служебной калитке на задворках Бирла-хауса уже подъезжал зеленый “шевроле” Апте: выгадав четыре рупии, он теперь опаздывал на главное рандеву своей жизни. Каркаре предупредил, что бомба на месте, а никаких сложностей с проникновением в нужную каморку, выходившую прямо на затылок Ганди, не предвиделось. Каркаре дал обитателю этой каморки десять рупий, чтобы тот не отсвечивал, и на всякий случай показал этого человека в толпе. Затем владелец пансиона “Декан” отправился занимать условленное место среди молящихся, прямо перед Ганди.

Апте подозвал Барге, в свою очередь указал на обитателя искомой каморки и сказал: горизонт чист, можно занимать позицию. Барге сделал полдюжины шагов в направлении двери и замер. Ничто на свете не могло бы заставить Дигамбара Барге зайти в эту комнату. Никакой ненависти, никакой страсти, никаких угроз не хватит, чтобы сподвигнуть его перешагнуть через порог. Дигамбару Барге был голос свыше – голос древний, как сама Индия с ее мудрецами-риши и тропическими лесами, голос знаков и предзнаменований. Владелец каморки, загоравший в свое удовольствие на солнышке, оказался одноглазым. Более зловещее предвестие трудно было себе представить. Барге, весь дрожа, вернулся к Апте: “Он одноглазый. Я в его комнату не пойду”.

Апте на минуту задумался. На собрании уже допели гимны, Ганди готовился выступать. Голос его был так слаб и истощен, что доктору Сушиле Наяр приходилось повторять за ним каждую фразу. Надолго его явно не хватит. Апте понял, что времени на препирательства не осталось. Он велел Гопалу Годсе отправляться в каморку, как и было задумано, и при первых же звуках взрыва, который устроит Маданлал, швырять из окна гранату. Барге нехотя взял на себя новую задачу: смешаться с толпой перед помостом Ганди, подобраться как можно ближе и стрелять в упор, как только настанет момент.

Гопал Годсе отправился в служебную пристройку, зашел в нужную каморку, кивнул ее одноглазому владельцу и закрыл за собой дверь. Из полутьмы он двинулся к свету, лившемуся сквозь то самое окно, откуда предстояло бросить гранату Махатме в спину.

Тем временем Ганди продолжал выступление.

– Враг мусульман – это враг Индии! – объявил он.

Пока Гопал Годсе крался к зарешеченному окошку, до него доносился голос Сушилы, повторявший эти слова. Наконец заняв нужную позицию, он, к ужасу своему, обнаружил в плане Апте первый, но очень серьезный изъян. Во время утренней рекогносцировки Апте не удосужился зайти внутрь. Решетка, сквозь которую Годсе должен был метать гранату, располагалась в восьми футах над полом. Апте в своих расчетах не учел, что газон, где стоял помост, приподнят над уровнем двора, где располагались каморки слуг. Даже встав на цыпочки и вытянув руки, Гопал лишь кончиками пальцев мог дотронуться до решетки. В отчаянии он шарил по темным углам в надежде наткнуться на лежанку одноглазого и на нее залезть. Наконец удалось нащупать топчан и подтащить его к окну.

Снаружи все было готово. Натхурам Годсе убедился, что Каркаре стоит на своем месте, готовый метнуть гранату в человека, который как раз перешел к “жестокому обращению с неграми” в Америке. Момент настал. Натхурам поднял руку и почесал подбородок. Апте заметил это и тоже поднял руку, глядя на Маданлала. Панджабец был уже наготове. Момент, которого он ждал с тех пор, как в августе пересек дамбу Сулеманки, наконец настал. У него появился шанс отомстить, и он этот шанс не упустит. Спокойно, неторопливо он закурил сигарету, затянулся, а потом наклонился и приложил тлеющий кончик к фитилю поджидавшей у ног бомбы.

– Если мы станем придерживаться принятых прекрасных решений, – увещевала собрание Сушила, – Бог нам свидетель, мы сможем подняться на новые моральные высоты…

Точно в этот момент со всей ужасающей силой раздался грохот бомбы, приведенной в действие Маданлалом. Поднялся столб дыма.

– Мамочки! – ахнула Сушила.

– Что может быть лучше, чем умереть во время молитвы? – тихим, но укоризненным голосом произнес Ганди.

В каморке у них за спиной Гопал Годсе забрался на топчан, чтобы дотянуться до решетки. Но веревки в его основании настолько провисли, что он все еще балансировал практически на уровне пола: за все усилия наградой ему были каких-то дополнительных три дюйма. Пытаясь удержаться на деревянной раме, Гопал подтянулся как можно выше, но все еще не видел подоконника и мог только вслепую метнуть гранату, не разбирая, куда она попадет. Он потянулся к спусковому рычагу, но тут сообразил, что снаружи, с площадки для собраний, не слышно ни пистолетной пальбы, ни взрыва той гранаты, что была у Каркаре. Один только голос Ганди, который призывал к спокойствию.

Собрав все силы в кулак, Ганди уговаривал свою паству:

– Послушайте! Ничего страшного не происходит! Какие-то армейские учения. Сядьте. Успокойтесь. Мы продолжаем молиться.

Однако взрыв, который произвел Маданлал, посеял в саду панику. Никого не ранило, но эффект был именно такой, на какой рассчитывали заговорщики, надеясь, что бомба послужит прикрытием для покушения. Каркаре под шумок подобрался к Ганди на расстояние меньше пятнадцати футов.

Перед ним была слабая, беспомощная, беззащитная мишень – все равно что калека в инвалидной коляске. Каркаре потянулся за гранатами, но прежде оглянулся на оконную решетку у Ганди за спиной в надежде разглядеть там проблеск пистолетного дула или увидеть, как, кувыркаясь, оттуда вылетает граната. Но ничего не происходило. Каркаре замер.

Гопал Годсе соскочил с топчана. Ничего не выходит. Пусть другие разбираются, подумал он. А сам он не готов швыряться гранатой в кого попало. Все в той же темноте он подобрался к двери и попытался схватиться за ручку, но сначала никак не мог ее найти, а потом, когда наконец нащупал щеколду дрожащими пальцами, никак не мог ее сдвинуть и запаниковал: а вдруг он так и застрянет в этой каморке одноглазого?

Каркаре в саду, крепко зажав в руках гранату, продолжал упорно вглядываться в зарешеченное окно в надежде хотя бы на проблеск металла. С каждой минутой решимость владельца пансиона “Декан” таяла. И вдруг в 30 футах от себя он увидел Барге. Что он там делает? Почему ничего не предпринимает?

Барге не хотел уже ничего – только поскорее сбежать. Человек, которого арестовывали 37 раз, не собирался пополнять свой послужной список. Он не считал себя ни идеалистом, ни ультранационалистом: его волновал бизнес. А бизнес состоял в торговле оружием, но никак не в его использовании, оправдывался он сам перед собой. Избегая взгляда Каркаре, Барге растворился в толпе.

Между тем на задворках Бирла-хауса мать трехлетнего мальчика, игравшего рядом с кирпичной стеной, заметила, как Маданлал поджег свой фитиль и отошел в сторону. Теперь она показала на него офицеру ВВС. “Это он, это он!” – верещала женщина.

Гопал наконец разобрался в устройстве дверной задвижки и выбрался на волю, моргая на солнце. Он услышал крики, а потом увидел, как двое мужчин – один в синей форме – опрокидывают Маданлала на землю. В толпе он разглядел Апте и брата. Они выглядели скорее растерянными и пока еще не осознавали всей глубины своего провала. Гопал присоединился к ним. Трое брахманов-читапаванов немного помедлили, но пришли к выводу, что покушение пошло прахом, и ретировались по направлению к нанятому Апте зеленому “шевроле”. Даже не задумываясь о судьбе товарищей, они погрузились в такси и велели водителю со всей скоростью мчать в центр города.

Спустя несколько секунд Каркаре увидел, как полицейские ведут Маданлала по садовой дорожке к тенту, который они поставили перед входом в дом. Все остатки его решимости как рукой сняло. Он отвел палец от предохранителя. Теперь важно было только одно – как бы поскорее смыться.

Ганди со своего возвышения наконец восстановил порядок. По толпе успел пронестись слух, будто “сумасшедший панджабский беженец” на него напал. Ганди спокойно прокомментировал:

– Я готов отправиться в Пакистан немедленно, как только разрешат врачи и правительство.

Махатма продолжал радостно улыбаться, не осознавая, каким чудом он только что избежал смерти; его усадили на стул, и триумфальная процессия двинулась обратно к дому.

В такси Апте и братьев Годсе наконец настигло осознание случившегося фиаско. Натхурам уронил на руки голову, которая раскалывалась от мигрени. Никто из них не представлял, что делать дальше. Они были настолько уверены в плане Апте, что даже не придумали запасных вариантов. Теперь же им грозила серьезная опасность. Конечно, Маданлал не знал, как их на самом деле зовут, но ему было известно, что они из Пуны, да и название газеты он тоже помнил. Этого полиции вполне хватит, чтобы оперативно до них добраться.

К горечи поражения добавлялись муки унижения. Они подвели бомбейских фанатиков, у которых взяли деньги на свою “ответственную миссию”, но хуже того – они подвели лютого фундаменталиста из Саваркар-Садана, которому поклялись в верности.

Натхурам встряхнулся и на маратхи велел брату возвращаться в Пуну и обеспечить им алиби: у него, в конце концов, семья. А они с Апте останутся и будут думать, что делать дальше. Апте приказал водителю остановиться. Гопал вышел. Такси с Апте и его братом отъехало и тут же затерялось в потоке машин.

В Бирла-хаусе настроение было примерно такое же, как когда Ганди избежал смерти, согласившись прервать голодовку двумя днями раньше. Посыпались поздравительные телеграммы. Непрерывно звонил телефон. Неру с Пателем примчались его обнять, за ними потянулись толпы других визитеров. Одной из первых прибыла Эдвина Маунтбеттен.

“Никакого геройства тут не было”, – радостно сообщил Ганди вице-королеве. Когда взорвалась бомба, он совершенно искренне подумал, что идут армейские учения. “Вот если бы в меня действительно стреляли в упор, а я смотрел бы в лицо убийце с улыбкой и именем Рамы на устах, вот тогда меня стоило бы поздравлять”.

Три донесения доставили к постели Д. В. Мехры, вице-комиссара делийской полиции – человека, который, по идее, должен был взять на себя расследование покушения на жизнь Ганди, если бы его не скосил грипп с температурой под 40 °C. Первое просто сообщало, что кто-то взорвал бомбу во время молитвенного собрания у Ганди и бомбиста задержали. Второе, отправленное спустя два часа, констатировало, что бомбист запирается. Мехра авторизовал допрос третьей степени – с особым пристрастием.

Третье и последнее донесение определило весь ход дальнейшего расследования. Его отправил номинальный шеф полиции Дели, Д. Дж. Сандживи – политический назначенец, который на самом деле был главой Центрального разведывательного бюро.

Между этими двумя высокопоставленными чиновниками существовало джентльменское соглашение. Сандживи обзавелся начальственным креслом в Дели, потому что, как он объяснял Мехре, “прежде чем уйти на пенсию, хочется получить лимузин с флагом и эскортом в джипах, а еще чтобы офицер отдавал честь на входе с утра”. Всего этого он добился, став главой полиции, но собственно полицейскую работу всегда оставлял Мехре. Теперь, к вящему удивлению заместителя, Сандживи сурово заявил: “Дело Маданлала можешь не трогать. Это расследование я беру на себя”.

Сам Маданлал в своей камере, в полицейском участке на Парламент-стрит, уже расплачивался за прошлые грехи. Измочаленный, весь в синяках, он начал уступать под натиском трех полицейских, которые допрашивали его уже два часа. Но Маданлал все еще хранил верность товарищам по заговору. Пускай в этот раз никто, кроме него, и не принял участия в деле, он был уверен, что случится вторая попытка, и надеялся своим молчанием выиграть для них как можно больше времени.

И все-таки в самом начале арестант выдал важнейшую информацию: признал, что он не просто одинокий панджабский безумец, а член банды убийц. Он сдал число участников заговора – сказал, что их семеро и они решили убить Ганди, поскольку тот “требовал вернуть мечети, отдать деньги Пакистану и вообще помогал мусульманам как только мог”.

Потом, рассчитав, что у остальных уже было достаточно времени сбежать, Маданлал изложил безобидную версию их времяпровождения в Дели. Но дальше, внезапно решив самоутвердиться, выдал вторую улику: сообщил, что был с остальными заговорщиками в Саваркар-Садане и лично встречался с его легендарным обитателем. Тогда полицейские потребовали, чтобы он описал остальных товарищей. Но от его показаний было не очень много толку. Имя он назвал только одно, да и то исковерканное – Киркри вместо Каркаре.

Но в его описании Годсе таилась третья важная улика: упоминалась его профессия, “редактор газеты на маратхи – то ли «Раштрия», то ли «Аграни»”. Название он, конечно, тоже дал намеренно ошибочное, но это была самая важная зацепка.

Пока допрос продолжался, полицейский наряд был срочно командирован обыскивать штаб “Хинду Махасабхи” и отель “Марина”. Никого, разумеется, не нашли. Барге со своим слугой был уже далеко – в вагоне поезда, следующего в Пуну. Каркаре с Гопалом Годсе под вымышленными именами поселились в гостинице в Старом Дели. Апте и Натхурам Годсе сбежали из “Марины” за несколько часов до появления правоохранителей. Но на столе в номере 40 полиция обнаружила четвертую важную улику – текст, где опровергался договор, заключенный всеми политическими силами Дели во имя окончания голодовки Ганди. Человек, чья подпись под ним стояла, – Ашутош Лахири, член “Хинду Махасабхи” – на протяжении восьми лет имел дело и с Апте, и с Годсе и прекрасно знал, что они издают газету под названием “Хинду Раштра”.

К полуночи в допросе Маданлала решили сделать перерыв, добытые за день показания занесли в протокол. У следователей были все основания считать, что они неплохо поработали: удалось выяснить, что существовал заговор, установить число его участников и узнать, что они считали себя последователями Вира Саваркара, чья организация находилась под постоянным полицейским надзором еще с мая. У них была вся информация, которая при определенной настойчивости позволяла выйти на Натхурама Годсе, а значит, и на Апте. В общем, они добились немалых успехов, и любой полицейский инспектор в Дели поручился бы, что за пару-тройку часов личности заговорщиков будут установлены и их арест останется лишь делом техники. Но следствие, начатое столь продуктивно, будет продолжено настолько беспорядочно, непрофессионально и в целом из рук вон плохо, что даже теперь, спустя пятьдесят лет, споры по этому поводу в Индии не утихают.