Последняя голодовка. Нью-Дели, 13–18 января 1948

Мохандас Ганди приступил к своей последней голодовке во вторник, 13 января, в 11.55 утра. День, как обычно той холодной зимой, начался с предрассветной молитвы. “К Богу, – пел Ганди в темноте своей нетопленой комнаты, – идут храбрецы, а не трусы”.

В 10.30 он последний раз поел: две лепешки-чапати, яблоко, 16 унций козьего молока, три дольки грейпфрута. Когда трапеза завершилась, в саду Бирла-хауса отметили начало голодовки импровизированным богослужением. Собрался ближайший круг: Ману, которая по ночам по-прежнему разворачивала свой соломенный тюфяк рядом с его лежанкой-чарпоем; Абха – еще одна внучатая племянница, вторая “подпорка”; бессменный секретарь, Пьярелал Наяр, и его сестра Сушила, врач: ей предстояло наблюдать Ганди во время голодовки; наконец, духовный наследник, Джавахарлал Неру. В завершение Сушила исполнила христианский гимн, неизменно умилявший Ганди с тех пор, как он первый раз услышал эти слова в южноафриканском вельде: “Когда я поднимаю взор на крест, где Божий Сын страдал”.

Как только отзвучали последние песнопения, Ганди растянулся на своем тюфяке, чтобы подремать на полуденном солнце. Его осунувшееся лицо, на котором в последние недели отражалось столько горя, внезапно приняло на удивление довольное выражение. Потрясенный секретарь отметил про себя: с самого возвращения в Дели, то есть с сентября, он не выглядел таким “веселым и беззаботным”, как теперь, когда намечалась голодовка.

В Дели, где, в отличие от Калькутты, кишмя кишели индийские и международные журналисты, страдания Ганди немедленно приобрели вселенский масштаб. Однако многие скорее недоумевали: ведь здесь, опять же в отличие от Калькутты, внезапному решению Махатмы не предшествовало никаких погромов. Обстановка в столице царила напряженная, но резня все-таки прекратилась. Однако Ганди, как всегда чуткий к настроениям людей, понимал то, чего другие пока не ощущали: Индию грозила затопить новая волна насилия.

Его соотечественники отнеслись к известиям о голодовке и об условиях, которые Ганди выдвинул для ее прекращения, со смесью смущения, замешательства и даже неприкрытой враждебности. Оснований надеяться на успех в Дели было гораздо меньше, чем в Калькутте. Столицу переполняли беженцы, вопившие о своей ненависти к мусульманам во всеуслышание на каждом углу. Они сбегали из голодных и холодных лагерей, захватывали мечети и мусульманские дома по всему городу и переселялись туда. И вот теперь их собственный Махатма требует вернуть жилье законным владельцам – ненавистным магометанам – и вернуться к убогой лагерной жизни? А поставить условием прекращения голодовки выплату 550 миллионов рупий Пакистану – каково? Этот пункт разозлил немалую часть общества и внес раскол в правительство.

Но семидесятивосьмилетний худощавый старик, дремавший на солнце во дворе Бирла-хауса, уже оставил все эти метания позади. Неделями, а то и месяцами казалось, будто Индия забыла Ганди, воспользовалась случаем забросить его уроки. Теперь все изменилось. Обратив против сограждан древнее оружие мудрецов-риши, которым он так успешно одолел англичан, Ганди внезапно напомнил всей Индии, на чем он стоит. И теперь, напоследок, заставил сограждан задуматься о смысле его жизни и его учения.

Пуна, 13 января 1948

В 700 милях от индийской столицы, в беленом сарае, где два с половиной месяца назад праздновалось открытие новой штаб-квартиры “Хинду Раштры”, два человека, не отрываясь, следили за лентой телетайпа, куда одно за другим сыпались срочные сообщения. Этим новостям суждено было навеки изменить участь Натхурама Годсе и Нараяна Апте. Передавали новости о начале голодовки Ганди и об условиях, выставленных для ее окончания. Одно из них вызвало у пары воинствующих индуистов особенно бурную реакцию – это было требование выплатить Пакистану обещанные 550 миллионов рупий. Так они стали на путь преступления, которому суждено будет ужаснуть весь мир.

Натхурам Годсе побелел. Это же натуральный политический шантаж! Человек, ради которого он когда-то отправился в тюрьму и которого он теперь ненавидел всеми фибрами своей души, пытался заставить индийское правительство уступить мусульманским насильникам и убийцам! Годсе, как и Апте, а с ним и прочие фанатики из Пуны, часто говорил, что Ганди следовало бы ликвидировать с политической арены. Его речи (как и их собственные) воспринимались как фанатичные бредни.

Годсе повернулся к Апте. Все его грандиозные планы партизанских боев в Хайдарабаде и убийства Джинны померкли. Теперь им предстояло сосредоточить силы и ресурсы на одной-единственной, главной цели.

– Нужно убить Ганди! – воскликнул Годсе.

Последние лучи зимнего делийского солнца уже таяли, когда хрупкий, миниатюрный Ганди показался на идеально подстриженной лужайке перед Бирла-хаусом: твердым шагом, опираясь на плечи Ману и Абхи, он преодолел четыре ступеньки из красного известняка, которые вели в самый центр сада – на приподнятый газон размером с пару теннисных кортов, окаймленный алыми розами и невысокой балюстрадой. В этом прекрасном уединенном саду Ганди обычно встречался с согражданами на вечерних молитвенных собраниях.

На краю газона, под изящными арками декоративного павильона из того же песчаника, ученики Ганди установили деревянный помост в шесть дюймов высотой, где для Махатмы были припасены топчан и микрофон. Ману аккуратно разложила три предмета, которые всегда сопровождали его во время молитв: “Гиту”, блокнот с текстом проповеди и латунную плевательницу. В этот исключительно важный день перед помостом собралось больше 600 человек. Для начала Ганди предложил всем вместе исполнить тот гимн Тагора, который он напевал во время своего паломничества по болотам Ноакхали:

Когда он собрался говорить, толпа умолкла, а Махатма стал объяснять: голодовка – “молитва о том, чтобы очистить и объединить людские души; чтобы индуисты, сикхи и мусульмане договорились жить в согласии, как братья”.

Он проповедовал так пылко и проникновенно, что корреспондентка журнала “Лайф” Маргарет Бурк-Уайт, слушая его, вдруг подумала: “А ведь точно! Он ведь защищает свои религиозные убеждения – веру в братство между людьми!” Она, как и многие в саду Бирла-хауса в тот вечер, ощутила, как “величие реет в сумерках над субтильной фигуркой этого человека, говорившего с такой пронзительной искренностью”.

“Сегодня Дели проходит испытание, – вещал Махатма. – Я требую, чтобы жители столицы не отклонялись от пути долга, что бы ни творилось в Пакистане или в остальной Индии”. Даже если все до единого сикхи и индусы Пакистана сгинут в могиле, “жизнь последнего мусульманского младенца в этой стране должна оставаться священной”. Люди любого вероисповедания, живущие в Индии, должны стать “истинными индийцами, сменить зверство на человечность. А если не получится – что ж, тогда мне нет смысла дальше жить на этом свете”.

В саду воцарилось напряженное молчание. Ману подобрала плевательницу и “Гиту”, и толпа беззвучно расступилась, пропуская тоненького учителя, который, не проронив больше ни слова, шагал по траве обратно в Бирла-хаус. Маргарет Бурк-Уайт смотрела ему вслед и делала один восхищенный кадр за другим, пока худощавая темнокожая фигурка исчезала в глубине сада. Как и многие из присутствующих, она задавалась вопросом, “удастся ли еще когда-нибудь увидеть Гандиджи”.

Пуна, 13 января 1948

На сей раз обошлось без соглядатаев: полицейскому, который три месяца назад присматривал за приглашенными на запуск “Хинду Раштры”, велели прекратить слежку, и четыре человека, встретившиеся в редакции, смогли пообщаться вдали от посторонних глаз. Так были посеяны первые семена трагедии: ничего важнее слов, произнесенных Натхурамом Годсе той ночью, не мог бы услышать ни один полицейский в Индии. Апте держался особняком, вопреки обыкновению не проронив ни слова. Напротив сидели владелец пансиона “Декан” Вишну Каркаре и панджабский беженец Маданлал Пахва, которому звезды сулили великие свершения.

Годсе вкратце обрисовал расклад сил на политической арене и завершил речь торжественным призывом: “Настала пора действовать! Мы должны остановить Ганди!”

Маданлал Пахва согласился немедленно. Наконец-то намечался шанс насладиться той самой местью, о которой он мечтал с тех самых пор, как полгода назад дежурил у одра отца в Фирозпурской больнице. Каркаре не стал спорить.

Из редакции “Хинду Раштры” все четверо отправились к тому самому торговцу оружием, который разносил свой товар по окрестностям Бомбея под видом садху. Как ювелир, раскладывающий серьги и колье на черном бархате, Дигамбар Барге начал метать на коврик свои сокровища: он успел запасти все, кроме самого главного – карманного пистолета. Заговорщики набрали ручных гранат, детонаторов и фугасных зарядов. Апте назначил общую сходку 14 января, в среду, после заката в бомбейском отделении “Хинду Махасабхи”, в рабочем пригороде Дадар – и один за другим они растворились в ночи.

Прежде чем навсегда покинуть город, где он родился и выносил свои фанатичные взгляды, Натхурам Годсе должен был разобраться с последним важным делом. Подобно человеку, с которым он хотел расправиться, будущий убийца был практически не отягощен земными благами. В его случае они сводились к двум квиточкам, которые он теперь выложил на стол перед служащим Восточной компании страхования жизни. Первый договор, номер 1166101, на 3000 рупий, он заключил на имя жены своего младшего брата Гопала – тот должен был присоединиться к нему в Дели и привезти пистолет. Второй, номер 11661102, на 2000 рупий, он выписал на имя жены своего подельника Апте. Теперь Годсе, как приговоренный к смертной казни, огласивший свою последнюю волю, был готов погибнуть, лишь бы свести счеты с деятелем, которого половина земного шара держала за святого.

Пока оставались силы, Ганди старался даже во время голодовки придерживаться обычного распорядка дня, поэтому на зябкой заре среды он встал, как обычно, и приступил к чтению “Гиты”. Спустя несколько минут, когда он массировал десны и немногие оставшиеся зубы своей “зубной щеткой” из расщепленной палочки, до Ману, которая в ночи уже пару раз поднималась – убедиться, что ее Махатма как следует укутан, – донеслось: “Ох, что-то сегодня совсем нет сил голодать”. Тогда она поднесла Ганди первую “трапезу” – стакан чуть теплой воды с содой. Тот посмотрел с отвращением, но быстро заглотнул всю порцию.

Дальше нужно было разобраться с делом, не дававшим ему покоя со вчерашнего дня, – ответить на проникновенное письмо младшего сына Девадаса, который умолял отца отказаться от голодовки: “Живым вы добьетесь того, чего не сможете добиться своей смертью”. Ганди подозвал Ману и продиктовал ответ: “Только Богу, благословившему меня голодать, под силу убедить меня прекратить голодовку. Помни, и пусть помнят остальные: нет никакой разницы, решит ли Бог сохранить мне жизнь или прекратить ее. Мне остается молиться лишь об одном: «Господи, дай мне сил выдержать голодовку, чтобы я не впал в соблазн жизни и не прекратил ее досрочно»”.

Здоровье Махатмы очень тревожило молодую женщину, которая наблюдала его как врач. После возвращения в Дели он очень ослабел, его почки так и не оправились от удара, нанесенного голодовкой в Калькутте. Душевная боль, причиненная событиями в Панджабе, лишила его аппетита и привела к резким скачкам давления, вызывавшим сосудистые спазмы. Но он соглашался лишь на единственное лекарство – настой саграпандхи, да и тот теперь оказался под запретом из-за голодовки. Вдобавок лекарств от старости не существует, а Ганди исполнилось уже семьдесят восемь лет. Приступая к мучительному ежедневному ритуалу взвешивания, Сушила вынуждена была признаться себе, что не представляет, сколько еще стресса способен выдержать этот организм.

Стрелка весов дала предварительный – и очень тревожный – ответ на этот вопрос. За первые сутки голодовки Ганди потерял два фунта: утром в среду он весил 109 фунтов. Лишнего жира в его худосочном теле отродясь не водилось, и Сушила понимала: накопленные запасы вскоре исчерпаются. Для Ганди, как и для любого голодающего, критический момент наступит, когда пригодные для расщепления жировые клетки израсходуются и начнется распад мышц. Если вовремя не остановить этот процесс, летальный исход окажется неминуем. И у предельно истощенного Ганди, насколько понимала Сушила, все может произойти катастрофически быстро.

Тот факт, что в решающие минуты голодовки Ганди доверил медицинское наблюдение юной женщине, а не кому-нибудь из столичных медицинских светил, был вполне показателен с точки зрения одного из важнейших, пусть и мало обсуждавшихся аспектов его учения. Начиная с первых зачатков движения за гражданское неповиновение в Южной Африке женщины всегда играли в нем ведущую роль.

Нельзя надеяться на эмансипацию Индии, если не эмансипировать ее женщин, твердил Махатма с самого начала. Женщины – “угнетенная половина человечества”: они состоят в домашнем рабстве, связанные по рукам и ногам бесконечным круговоротом обязанностей, на которые их обрекает патриархальное общество. В своем первом африканском ашраме он с самого начала разделил хозяйственные заботы поровну, а также запретил отдельные кухни, чтобы все питались вместе, в столовой, а женщины, освобожденные от домашних трудов, могли на равных правах с мужчинами принимать участие в жизни и решениях общины.

Чем они и занялись. На всех этапах борьбы за независимость они вместе с мужчинами выдерживали побои британских полицейских, попадали в тюрьму и вели за собой массы.

Но Ганди не был бы Ганди, если бы его борьба за права индийских женщин не оказалась пропитана досадными противоречиями. Жертвам насильников в Панджабе он советовал закусить язык и задержать дыхание, чтобы побыстрее задохнуться насмерть. Он отвергал любые попытки решить проблему перенаселения с помощью современных средств контрацепции, ведь они противоречили его представлениям о натуральной медицине. Он признавал одну-единственную разновидность планирования семьи – ту, которую практиковал сам: полное воздержание.

Однако общество, где вдовы столетиями восходили на погребальные костры мужей, при Ганди совершило настолько существенный скачок в своем развитии, что уже в первом кабинете министров независимой Индии имелась одна женщина.

Незадолго до полудня члены этого кабинета собрались у изголовья человека, который вновь взял на себя роль совести нации. Все они во главе с Неру и Пателем покинули свои помпезные министерства, чтобы собраться вокруг ложа учителя, открывшего им дорогу в эти здания, и обсудить его требование – выплатить Пакистану положенные 550 миллионов рупий.

Это требование потрясло и даже взбесило большую часть министров, особенно Валлабхаи Пателя. Неру попытался обосновать решение не переводить деньги, затем к нему присоединился Патель. Ганди, ослабевший, страдающий от головокружения, лежал на своем топчане и молча смотрел в потолок, пока они излагали свои аргументы, и до поры до времени молчал. Патель настаивал на своем. В конце концов медленно, с трудом Ганди приподнялся на руках и со слезами на глазах обратился к тому, с кем он бок о бок проходил тяжелейшие испытания.

– Ты не тот Сардар, которого я знал раньше, – прохрипел он, прежде чем снова откинуться на постель.

Весь день у изголовья Махатмы сменялись мусульманские, индусские, сикхские политики, умолявшие его отказаться от голодовки. Их тревожило то, о чем ближайшие соратники Ганди, надежно укрытые от мира стенами Бирла-хауса, даже не подозревали: голодовка Махатмы впервые вызвала у индийцев досаду и злость. В коммерческом центре столицы, на Коннот-плейс, как и в петляющих проулках базара Чадни-Чоук в Старом Дели, любой разговор рано или поздно сворачивал на голодовку. Но, как обнаружил потрясенный функционер Национального конгресса Г. Н. Синха, смешавшись с толпой, никто не испытывал желания во что бы то ни стало спасать Ганди. Страдания человека, распростертого на постели в Бирла-хаусе, казались им зловредной манипуляцией, призванной подыграть мусульманам. Чаще всего Синха слышал на базаре один вопрос: не “как спасти Ганди жизнь?”, а “когда уже этот старикашка от нас отстанет?”. В центре столицы разъяренная орава беженцев даже разогнала демонстрацию, призывавшую к межконфессиональному миру во имя спасения Ганди.

К вечеру до Бирла-хауса стали доноситься знакомые звуки. Сподвижники Ганди вслушивались в них с надеждой: в Калькутте так скандировали обездоленные, умолявшие дорогого Махатму прекратить голодовку. Один из секретарей Ганди помчался к воротам. В свете фонарей он разглядел процессию, которая двигалась в их сторону по Альбукерк-роуд: лес знамен, смутные очертания фигур в полутьме.

Звук приближался. Он докатывался и до полутемной комнаты, где без сил, в полузабытьи лежал Махатма. Наконец демонстрация добралась до ворот, и людской гомон проник в комнату. Ганди подозвал своего секретаря Пьярелала и спросил, что там происходит.

– Демонстрация беженцев, – ответил Пьярелал.

– Много их там?

– Не очень.

– Что они делают?

– Выкрикивают лозунги.

Ганди прислушался, пытаясь разобрать слова в гуле голосов.

– Что они говорят? – спросил учитель.

Пьярелал ненадолго умолк, размышляя, как лучше ответить, потом сглотнул:

– Они кричат: “Пусть Ганди умрет!”

Бомбей, 14 января 1948

Три человека, которые хотели, чтобы Ганди умер, стояли в темноте перед железной калиткой, ведущей к потрепанному непогодой, неказистому зданию о двух этажах в самом северном пригороде Бомбея. Единственное украшение фасада составляла мраморная вывеска на маратхи: “Саваркар-Садан” – “Дом Саваркара”. Мало кто в Индии ненавидел деятеля, изнемогавшего на своей лежанке в Бирла-хаусе, с такой силой, как самопровозглашенный диктатор, обитавший в этом доме. “Храбрец” Вир Саваркар презирал все, что составляло учение Ганди. Если Махатма сделал из Бирла-хауса и всех своих предыдущих обиталищ храмы ненасилия, то Саваркар-Садан, мирно дремавший среди пальм и мушмулы на Келуксар-роуд, наоборот, представлял собой храм насилия. Неудивительно, что заговорщики, вынашивавшие планы убийства Ганди, отправились туда первым делом по прибытии в Бомбей.

У одного из троих была при себе табла – индийский барабан. На сей раз Дигамбар Барге решил переодеться не аскетом, а музыкантом – благо он и происходил из касты странствующих лицедеев, которые в стародавние времена пели и танцевали по всей Индии. В барабане было спрятано оружие из лавки в Пуне.

Дежурный препроводил троицу в тесную приемную. Мало кто удостаивался чести сразу подняться по лестнице в личные апартаменты диктатора из “Хинду Раштра Дала”, но Натхурам Годсе и Нараян Апте как раз входили в число избранных. В отличие от Дигамбара Барге, которого они оставили ждать внизу, прихватив его барабан.

Годсе с Апте и Барге оказались в штаб-квартире не первыми: чуть раньше, тем же январским днем, Каркаре представил вождю Маданлала. Он описал юного панджабца как “храброго партийца”, а Саваркар в ответ удостоил Маданлала своей непроницаемой улыбки и погладил его по руке, как котенка: “Молодец. Продолжай в том же духе”.

После окончания аудиенции троица разошлась на ночь. Барге отправился в общежитие “Хинду Махасабхи”, а Апте и Годсе, парочка брахманов-читапаванов, поселились в подобающем по статусу заведении – отеле “Си Грин”.

Как только они добрались до своих комнат, неисправимый Апте бросился к телефону. Он попросил соединить его с номером, которого никак нельзя было ожидать от конспиратора, замыслившего преступление века, – с центральным коммутатором бомбейской полиции. Когда оператор ответил, Апте заказал добавочный 305. На другом конце провода раздался радостный голос спутницы Апте на ближайшую ночь – дочери главного судебно-медицинского эксперта Бомбея.

Кризис, которого врач Ганди ожидала с таким трепетом с самого начала голодовки, наступил с такой скоростью, что даже она не успела его предугадать. Утром в четверг, 15 января, доктор Сушила Наяр обнаружила в анализе мочи то, чего так боялась, – ацетон и уксусную кислоту. Запасы углеводов закончились, организм начал пожирать сам себя в надежде изыскать необходимые для поддержания жизнедеятельности белки. Уже после двух суток голодовки жизнь семидесятивосьмилетнего Махатмы оказалась в опасности. Но доктор – а она ради заботы о Ганди отказалась от стипендии ООН в Соединенных Штатах – обнаружила в анализах еще один тревожный признак. За первые сутки Махатма выпил 68 унций ненавистной теплой воды с содой, но, как показывали скрупулезные подсчеты Сушилы, его организм выделил лишь 28 унций мочи. Почки, пострадавшие от калькуттской голодовки, начинали отключаться. Встревоженная Сушила поспешила объяснить Ганди, что положение очень серьезное, что в этот раз он может уже не оправиться от голодовки. Но тот не стал ее даже слушать.

– Ацетон у меня в моче исключительно в силу недостатка веры в Раму, – заявил он.

– Рама тут ни при чем! – ответила Сушила.

Она терпеливо объяснила, как все устроено в организме и откуда в моче взялись посторонние примеси. Ганди молча выслушал ее до конца и внимательно посмотрел ей в глаза.

– Неужели наука всеведуща? Разве ты забыла, что говорит Кришна в десятой главе “Гиты”? “Этот мир пребывает / Бытия Моего лишь частицей”[180].

В 7.20 утра, пока Ганди уверял своего доктора, что наука не всесильна, Нараян Апте в элегантном костюме входил в бомбейское представительство авиакомпании “Эйр Индия Лимитед”. Он попросил два билета на рейс “Дугласа ДС-3” до Дели в субботу, 17 января, на имя Д. Н. Кармаркара и C. Маратхе. Пока клиент отсчитывал купюры, чтобы заплатить причитающиеся 308 рупий, агент вежливо поинтересовался, не угодно ли ему забронировать еще и обратные билеты.

Нараян Апте посмотрел на него с улыбкой. Нет, они не собираются возвращаться. Билеты требуются только в один конец.

Ганди, вконец ослабевший, настоял на том, что и в этот день, как и в любой другой, гигиенические ритуалы должны соблюдаться неукоснительно, а значит, ему положена и клизма, очищающая организм точно так же, как молитва очищает душу. За эту деликатную и интимную процедуру отвечала тихая, скромная Ману – накануне голодовки Ганди назвал ее своим “единственным товарищем в этом великом испытании”.

Роль ей досталась нелегкая. Человек, которого все считали благостным и отрешенным, обрушивал на нее бесконечные мелкие придирки и раздраженные нападки. Вода для клизмы была согрета с опозданием – это рассердило Ганди, но он тут же раскаялся в своей торопливости и, обессиленный, снова откинулся на лежанку. “В полной мере собственные недостатки начинаешь осознавать только в разгар испытаний, например, во время голодовки”, – сокрушенно признался он своей Ману.

Та записала в дневнике, что после клизмы он еще больше ослаб и “побелел как вата”. Глядя, как он падает на постель, девушка перепугалась, что он умирает, и хотела уже бежать за подмогой, но он из последних сил поманил ее рукой:

– Не надо. Господь спасет мою жизнь, если Ему нужно, чтобы я здесь задержался.

На третьи сутки голодовка наконец начала сказываться на настроениях в столице. Десятитысячная толпа собралась в Красном форте послушать Неру, который провозгласил: “Если Ганди лишится жизни, Индия лишится души”. Это был крупный митинг, однако 15 августа предыдущего года на том же месте теснилось полмиллиона граждан. Из уважения к страданиям человека, в своей хрупкости вызывавшего у него столь искреннее восхищение, лорд Маунтбеттен отменил у себя в резиденции все приемы и парадные банкеты. На улицах Дели там и сям появились первые демонстрации за мир между общинами. Но все эти робкие сигналы невозможно было даже сравнивать с Калькуттой, где настроения резко переменились сразу, как только Ганди приступил к голодовке. Ману, чуявшая безразличие столицы, начинала подозревать, что в Дели действительно хотят смерти Ганди.

Зато в Пакистане бурлили нешуточные страсти. Телеграмма из Лахора гласила: “Мы здесь все задаемся одним вопросом: как помочь спасти Ганди жизнь?” Лидеры Мусульманской лиги по всему новообразованному государству внезапно начали восхвалять своего бывшего врага как “архангела братства”. Шейхи в мечетях возносили молитвы за его здоровье. Женщины-затворницы тысячами взывали к милости Аллаха, надеясь на спасение семидесятивосьмилетнего индуса, который протягивал мусульманам руку братской помощи.

Но ни одна новость не могла воодушевить пакистанцев так сильно, как “молнии”, замелькавшие в новостных агентствах к вечеру четверга. Ганди одержал первую победу. Терзания голода, которым он подвергал свое тело, спасли проект Мухаммада Али Джинны от банкротства. Ради мира на субконтиненте, а главное – ради того, чтобы “облегчить страдания души нации”, правительство Индии объявило, что положенные 550 миллионов рупий будут немедленно переведены Пакистану.

Бомбей, 15 января 1948

Заговорщики, которые из-за этих рупий решили убить Ганди, расселись в круг на полу в храме, где Барге накануне оставил свою набитую оружием таблу. Лже-садху снял с барабана крышку и извлек содержимое. Терпеливо, как коммивояжер, демонстрирующий все прелести новой овощерезки на деревенской ярмарке, он показал им, как вставлять запал в шашки, как снаряжать ручные гранаты.

Пока Барге говорил, Апте в недоумении разглядывал последний предмет, извлеченный из барабана, – самую важную и нужную вещь, пистолет. То была грубо сработанная, кустарная поделка: как он прошептал на ухо Годсе, эта штука, чем стрелять в Ганди, с тем же успехом взорвется у них в руках. Пистолет – самую простую, казалось бы, деталь в их замысле – оказалось безумно сложно достать. Взрывчатки у них было с запасом – хватило бы на подрыв трехэтажного дома, – но главного залога успеха по-прежнему не хватало. Даже деньги добыть оказалось проще, чем пистолет. За один день хождения по друзьям-экстремистам с протянутой рукой он насобирал толстую пачку 1000-рупиевых банкнот, которая теперь лежала у него в кармане, но ни пистолета, ни револьвера заполучить не удалось.

Пока ловкие пальцы Барге плясали вокруг амуниции, Апте вдруг понял, что подобные навыки могут оказаться бесценными, когда они отправятся на дело. Барге не был посвящен в детали их заговора. Ни Апте, ни Годсе ему не доверяли. Но теперь стало ясно, что без его помощи не обойтись, и Апте вызвал его во двор. Приобняв Барге за плечи, он прошептал ему на ухо: “Поехали с нами в Дели”. Саваркар хочет убрать Ганди, Неру и Сухраварди. Работу доверили им с Годсе. И под конец добавил самый убедительный для алчного Барге аргумент: “Расходы оплатим”.

Так круг заговорщиков пополнился специалистом по боеприпасам. Теперь все были в сборе, настало время пуститься в путь через половину субконтинента – в столицу Индии, на встречу с зодчим индийской независимости. Боеприпасы, добытые Барге, были спрятаны у Маданлала в одеяле. Они с Каркаре должны были начать свое двухдневное путешествие той же ночью – на “Пограничном почтовом”, уходившем с вокзала Виктория, откуда для стольких англичан начиналось знакомство с заморскими владениями. Дигамбару Барге вместе с младшим братом Натхурама, Гопалом Годсе, предстояло выехать 48 часами позже, причем разными поездами. Апте и Годсе-старший выбрали более солидный маршрут: еще с утра они запаслись билетами на самолет. Встреча была назначена в приюте “Хинду Махасабхи” при храме Бирла – пышном святилище, построенном в Дели на деньги той самой семьи, которая дала приют их будущей жертве.

Сотни верующих собрались на лужайке перед Бирла-хаусом в четверг вечером – в надежде, что каким-то чудом легендарный учитель выйдет и проведет молитвенное собрание. Но их надеждам не суждено было сбыться. Ганди не мог не только ходить, но даже сесть на постели без посторонней помощи. Он предложил собравшимся то единственное, что ему оставалось, – прошептал несколько слов в микрофон, поднесенный к лежанке, а громкоговорители разнесли их по саду. Знакомый голос, который вдохновлял массы на протяжении трех десятилетий, звучал настолько слабо, что многим из собравшихся на лужайке показалось, будто он говорит с ними уже из загробного мира.

Задумайтесь не о моих страданиях, а о нашей нации и братстве, которое ей так необходимо, убеждал Махатма. “Обо мне не беспокойтесь. Никто из родившихся на земле не избежит смерти. Смерть – всеобщий друг. Она избавляет нас от всех бед раз и навсегда и достойна неизменной благодарности”.

Когда молитвы завершились, толпа стала требовать даршана – в надежде, что любимый учитель хотя бы покажется людям. Вначале женщины, потом мужчины выстроились в длинную цепочку. В напряженном молчании, сложив ладони в ритуальном приветствии-намасте, они тянулись мимо застекленной веранды, где Ганди, измотанный своим коротким выступлением, уже крепко спал. Он лежал, свернувшись в позе зародыша, натянув на себя белое покрывало: кожа да кости, глаза закрыты, покрытое морщинами лицо излучает почти сверхъестественное сияние. Руки сложены в такой же жест намасте: даже во сне он отвечал на приветствие своих опечаленных адептов.

Ману глазам не могла поверить. Непредсказуемый старик, у которого накануне вечером не было сил даже приподняться на кровати, не просто встал, но и шаркал в другой конец комнаты, чтобы занять привычное место на утренней молитве. После молитвы Ганди занялся делом сколь неожиданным, столь и удивительным для человека на волоске от смерти, ничего не евшего четыре дня. Он приступил к ежедневному уроку бенгальского – языка, который поклялся выучить еще в Ноакхали. Затем он поразительно твердым голосом начал диктовать текст для вечернего молитвенного собрания.

Но припадок бодрости был лишь иллюзией – подобно периодам ремиссии, которые даруются пациенту с терминальной стадией рака на его пути в бездну. Спустя несколько минут, пытаясь самостоятельно добраться до туалета, он пошатнулся, потерял сознание и упал.

Сушила Наяр бросилась к нему и помогла перенести его обратно в кровать. Ей не нужно было гадать, что произошло: больные почки не справлялись с переработкой жидкости, она накапливалась в тщедушном темнокожем теле – и это уже сказывалось на сердце. Сушила догадалась, что происходит, когда поставила Ганди на весы. Стрелка остановилась на том же делении, что и двое суток назад: 107 фунтов. Измерение давления и пульса подтвердило диагноз. Кардиограмма, сделанная специалистом, спешно вызванным в Бирла-хаус, окончательно доказала сердечное истощение. Жизненно важные органы начинали отказывать – для семидесятивосьмилетнего Ганди на горизонте замаячил внезапный трагический финал. А если голодовка продлится еще какое-то время, она вне зависимости от результата нанесет непоправимый и необратимый урон всей системе жизнеобеспечения.

С болью в сердце Сушила взялась за карандаш и села составлять первый из двух ежедневных бюллетеней о здоровье Ганди. У нее получился горестный сигнал тревоги: если не положить испытаниям конец уже сейчас, организм испытает чрезмерную нагрузку, и Махатма до конца своих дней останется инвалидом.

И вновь оказалось, что из Бирла-хауса исходит невидимый ток, посредством которого миллионное население Индии подключено к своей Великой душе, к своему Махатме. Инстинктивно, безо всякого бюллетеня, утром в пятницу Индия ощутила, что жизнь Ганди в опасности. Как бывало и прежде во время его голодовок, настроения в народе менялись с поразительной скоростью. Вторая по числу населения страна в мире замерла, вглядываясь в борьбу человека с его совестью, происходившую в Бирла-хаусе.

Всеиндийское радио начало передавать ежечасные сводки здоровья Ганди прямо с Альбукерк-роуд. Десятки индийских и иностранных корреспондентов заступили на дежурство при умирающем, заняв пост у ворот. Площади в сотнях городов и поселков оказались запружены толпами, которые размахивали плакатами и скандировали: “Братство! Братство”, “Даешь единство индусов и мусульман!” и “Пощадите Ганди!” Повсюду в Индии образовались комитеты по спасению жизни Ганди, подобранные из граждан самых разных религиозных и политических воззрений. Почтовые служащие по всей стране вместо штампов гасили миллионы марок надписью “Берегите межобщинный мир и жизнь Ганди!”. Многие тысячи принимали участие в молитвенных собраниях, умоляя о его спасении. Во всей Индии не нашлось бы мечети, где его не поминали бы в пятничных молитвах. Бомбейские неприкасаемые прислали трогательную телеграмму: “Твоя жизнь принадлежит нам!”

Но разительнее всего оказались перемены в еще недавно равнодушном Дели. Из каждого квартала, с каждого базара, из каждого махалли лились бурлящие толпы. Из почтения к мукам Ганди закрывались лавки и прилавки. Индуисты, сикхи и мусульмане сообща сколачивали “миротворческие бригады” – маршировали по улицам столицы, взявшись за руки и предлагая прохожим подписывать петиции за окончание голодовки. Целые колонны грузовиков разъезжали по городу; молодежь в набитых кузовах с энтузиазмом хлопала в ладоши и скандировала: “Гандиджи! Твоя жизнь дороже нашей!” Перестали работать школы и университеты. Двести вдов и сирот, жертв панджабской резни, в трогательном порыве явились в Бирла-хаус с заявлением: они готовы отказаться от своего скудного беженского пайка, чтобы присоединиться к голодовке солидарности.

Происходило нечто невероятное, поразительное, эмоции бурлили и перехлестывали через край, но человека на чарпое в Бирла-хаусе это не убеждало. Голодовка начала волновать его соотечественников позже, чем кто-либо мог предположить, но теперь, когда она подействовала, Ганди не собирался сдаваться и готов был дойти до самого края пропасти, лишь бы сердца его народа отворились и восприняли те перемены, которых он добивался.

– Я никуда не тороплюсь, – сообщил он участникам молитвенного собрания, и голос его, даже с микрофоном, еле шелестел. – Я не намерен останавливаться на полпути. – С трудом переводя дух после каждого слова, он подытожил: – Мне не нужна жизнь, если мир не установится по всей Индии и по всему Пакистану. Вот в чем смысл моей жертвы.

Неру организовал депутацию политиков, которые заверяли: атмосфера в Дели совершенно переменилась.

Махатма отозвался с радостью в голосе:

– Не волнуйтесь, я не откину копыта без предупреждения. Что бы вы ни делали, это должно выглядеть искренне. Мне нужно, чтобы все получилось на совесть.

Пока шла эта беседа, принесли телеграмму из Карачи с вопросом: могут ли мусульмане, у которых конфисковали жилье в Дели, вернуться к себе домой?

– Вот и проверка, – пробормотал Ганди, когда ему зачитали послание вслух.

Верный Пьярелал Наяр схватил телеграмму и ринулся объезжать лагеря беженцев вокруг столицы. Ему предстояло втолковать обозленным на жизнь индусам и сикхам, что теперь жизнь Ганди – в их руках. В тот вечер около тысячи человек подписали обещание вернуть мусульманам их дома, как только те объявятся, даже если им самим придется зимовать в палатках или на улице. Представители беженцев явились в Бирла-хаус лично, чтобы убедить Махатму в реальности перемен. “Ваша голодовка разрывает сердца по всему миру, – обращались они к тоненькой фигурке на лежанке. – Мы будем стараться сделать Индию домом для всех – и для индусов, и для сикхов, и для мусульман. Умоляем, откажитесь от голодовки, спасите Индию от отчаяния”.

Сушила Наяр тревожно следила за стрелкой весов. Парадоксальным образом на пятый день голодовки она мечтала только о том, чтобы вес слабеющего Махатмы Ганди начал снижаться. Но увы: стрелка замерла практически там же, где и в предыдущие три дня, на 107 фунтах. Почки отказывались перерабатывать те 70 унций жидкости, которые он честно выпивал каждый день. Нагрузка на сердце из-за голодовки усугублялась излишками жидкости – больные почки были не в состоянии вывести ее из организма.

Все прочие процедуры, которым она подвергла Махатму тем утром при участии трех других врачей, дали столь же плачевные результаты. Избыток ацетона в моче достиг по-настоящему тревожного уровня: даже изо рта Ганди пахло кислотой. Давление дошло до 184, пульс стал слабым и ускоренным, семидесятивосьмилетнее сердце билось нерегулярно.

Четверке врачей даже не требовались приборы, чтобы оценить состояние пациента – невооруженным глазом было видно, что все зашло уже очень далеко. Консилиум быстро пришел к общему мнению. Если не прекратить голодовку, Ганди оставалось жить не больше 72 часов. Хуже того, он мог умереть в ближайшие сутки – все признаки такой угрозы были налицо. Первый бюллетень за субботу был краток и прямолинеен: “Мы считаем своей обязанностью сообщить, что необходимо незамедлительно предпринять шаги к выполнению требований, выдвинутых для окончания голодовки”.

Пуна, 17 января 1948

Дрожь нервного возбуждения пробежала по телу коренастой женщины, когда в клубах шипящего пара к перрону в Пуне подкатил бомбейский экспресс. “Одна только я, – думала она, окидывая взглядом лица пассажиров, которые протискивались мимо них с мужем к вагонам третьего класса. – Одна только я знаю, зачем нужна эта поездка в Дели”.

Гопал Годсе отправлялся в столицу, чтобы убить Махатму Ганди. Он сдержал слово, данное брату Натхураму. В свою дорожную постель он замотал пистолет 32 калибра, купленный за 200 рупий у коллеги со склада военной амуниции. Он даже испробовал оружие – в лесу под домом. Жена, разделявшая его убеждения, была единственным человеком, кому он рассказал, зачем понадобился пистолет. И он вез с собой ее благословение.

Она протянула ему четырехмесячную дочку Асилату – “Острие меча”, – чтобы отец поцеловал ребенка на прощание. Четверть века спустя она будет вспоминать это расставание в вокзальной толкучке: “Мы были в самом расцвете молодости, романтика и революция царили в наших мечтах”.

Она крепко обняла мужа, когда тот собрался заходить в вагон: “Что бы ни случилось – не беспокойся. Мы с дочкой справимся”. Потом выдала сверток с лепешками-чапати в дорогу и осталась на перроне – наблюдать, как он устраивается на своем месте. Под лязг сцепок и прощальные крики поезд тронулся. Она осталась стоять, махать пухлой ручкой малышки, смотреть, как его гордый профиль исчезает вдали, и желать ему успеха от всей своей пылкой, воинственной души.

В субботу утром сознание Ганди, невзирая на общий упадок организма, оставалось кристально ясным. Началась третья, финальная стадия голодовки. Первые 48 часов всегда сопровождались желудочными спазмами и голодной резью. Затем острый голод сменялся тошнотой и головокружениями. А когда и они проходили, наступал черед странного покоя. У него болели суставы, которые Ману с помощником неустанно массировала топленым маслом, но в остальном никаких страданий он больше не испытывал. Пока Сушила и трое ее коллег обсуждали, сколько дней жизни ему осталось, он спокойно записывал бенгальские слова на оборотах старых конвертов.

Когда с этим занятием было покончено, он подозвал секретаря, Пьярелала Наяра. Умение выбрать удачный момент не изменило ему и в этот раз. Если действительно он настолько близко к цели, как уверяли его соратники, важно обеспечить убедительный, долгосрочный результат, а не просто уступки ради спасения его жизни. Он продиктовал Пьярелалу семь условий, выполнение которых убедит его прекратить голодовку. Под этим списком должно было подписаться руководство всех политических организаций в Дели, включая лютых врагов из “Хинду Махасабхи” – и только тогда он признает свои условия выполненными. В целом в них не было ничего слишком уж возмутительного, но они касались почти всех сторон жизни города: следовало вернуть мусульманам 117 мечетей, приспособленных беженцами под жилье или собственные храмы, прекратить бойкот торговцев-мусульман на базарах Старого Дели, гарантировать безопасность путникам-мусульманам.

Наяр помчался в Миротворческий комитет, учрежденный ради спасения жизни Ганди. Столица была погружена в лихорадочный ажиотаж, какого не случалось с момента объявления независимости. Волна воодушевления захлестнула весь город, от Коннот-плейс до самых отдаленных закоулков. По всему Дели растекались поющие и скандирующие толпы. Дела встали: конторы, магазины, фабрики, базары, кафе закрылись. Почти сотня тысяч человек из всех каст и общин собралась на грандиозный митинг под стенами Пятничной мечети в Старом городе: они требовали, чтобы руководство немедленно подписало требования Ганди. Индусы – разносчики фруктов с рынка Сабзи-Манди, едва ли не самого взрывоопасного района в столице, явились в Бирла-хаус заверять Ганди, что они прекращают бойкот торговцев-мусульман. Тем временем у самого Ганди периоды просветления чередовались с коматозным забытьем.

Кто-то предложил разбавить воду парой чайных ложек апельсинового сока. Он, как оказалось, был начеку – немедленно открыл глаза и заявил, что подобное святотатство вынудит его продолжать голодовку еще 21 день. Сушила Наяр умоляла разрешить ей поставить банки, чтобы стимулировать деятельность почек. Он отказался.

– Бапу, но ведь это природное средство вы признаете! – запротестовала Сушила.

– Сегодня Господь Бог – мое единственное природное средство, – тихо произнес он в ответ.

Его самый преданный ученик, Джавахарлал Неру, из кабинета премьер-министра перебрался в Бирла-хаус, чтобы дежурить у изголовья престарелого учителя. Зрелище его угасания так потрясло политика, который за долгие годы совместной борьбы привык считать себя любимым сыном Махатмы, что он не выдержал, отвернулся и разрыдался.

Явились с визитом Луис Маунтбеттен с женой. Бывший вице-король с изумлением обнаружил, что, невзирая на все мучения, Ганди сохранил свою “бурундучью ауру” и даже пытался шутить.

– Пришлось поголодать, чтобы гора наконец пришла к Магомету, – сказал он, приветствуя посетителей.

Эдвина была глубоко опечалена. Выйдя из комнаты, она расплакалась.

– Не горюй: он знает, что делает. И это человек исключительного мужества, – сказал ее супруг, которого встреча как раз воодушевила.

Мало какое явление сравнится по значимости и укорененности в индийском менталитете с мистическим ритуалом даршана – и мало что так упорно ускользает от любых определений. Крестьянин испытывает даршан, когда, босиком преодолев сотни миль, впервые видит перед собой священные воды Ганга, и вновь переживает его, когда струйки священной воды омывают тело. Это может случиться в святая святых, во время кремации или в толпе на митинге, при выступлении какого-то великого деятеля, но чаще всего – в присутствии святого или праведника. Даршан соединяет дающего и получающего чем-то вроде тока: это благословение, напутствие, эманация духовной благости.

В субботу, 17 января, вековая и неодолимая тяга индийцев к даршану проявилась у двух людей, находившихся на расстоянии 700 миль друг от друга: их разделяла почти непреодолимая пропасть в убеждениях, но течению истории вскоре суждено было навеки соединить их имена.

Голос, который доносился до верующих во время вечернего молитвенного собрания на лужайке перед Бирла-хаусом, в тот вечер скорее напоминал тихий вздох. У Ганди едва хватило сил на трехминутное выступление, и даже за эти три минуты речь несколько раз прерывалась долгими паузами, пока Махатма собирался с силами. “Никто не в силах спасти или закончить мою жизнь, кроме Господа Бога”, – уверял он.

И сегодня “никакой причины” завершать голодовку он не увидел. Взволнованный стон пронесся по толпе. Как только молитва завершилась, все выстроились в цепочку в надежде на вечерний даршан. Всех этих мужчин и женщин терзала сильнейшая душевная боль: их потрясло известие о том, насколько Ганди близок к могиле. Многие, ступая друг за другом по газону у Бирла-хауса на фоне стремительно гаснущего заката, задавались вопросом, не в последний ли раз они видят своего Махатму. Их трогательный даршан продолжался целый час: длинная, молчаливая очередь все тянулась и тянулась, многие плакали, а на веранде хрупкий, сморщенный человечек, из-за которого они явились, метался в неспокойном сне под своим белым покрывалом.

Наконец все было на мази. Маданлал с Каркаре добрались до Дели со своими ручными гранатами, фугасами замедленного действия и кустарным пистолетом из запасов Барге. Гопал Годсе со вторым пистолетом был уже в пути. Барге должен был по плану выехать вечером. А Апте с Натхурамом Годсе предстояло через час взойти на борт “Дугласа ДС-3” авиакомпании “Эйр Индия” и начать неумолимо приближаться к Бирла-хаусу.

В Саваркар-Садане эту парочку приняли не менее почтительно, чем в среду. На сей раз они заглянули ненадолго, и Саваркар лично проводил их к калитке. Его самые страстные почитатели отправлялись на дело – убивать человека, которого Вир Саваркар ненавидел со всем пылом своей фанатичной души.

Однако ничто в его непроницаемом лице не выдавало значительности момента. Ледяной взгляд, поджатые тонкие губы, рука похлопывает Апте и Годсе по плечам, напоследок – тихое пожелание: “Удачи! И возвращайтесь”.

В Нью-Дели между тем к Бирла-хаусу тянулся бесконечный поток посетителей, умолявших Ганди прекратить голодовку. Люди маршировали по Альбукерк-роуд стотысячной колонной, которая растянулась на три мили: над демонстрантами реяло целое море разноцветных флагов и транспарантов, а лозунг “Ганди, живи!” разносился в тысячу крат громче, чем пять дней назад звучало “Пускай Ганди умрет!”.

Ассоциация извозчиков, Союз железнодорожников, служащие почт и телеграфов, хариджаны из колонии подметальщиков-бханги, Делийская женская лига – целая нация была охвачена стремлением срочно оказаться как можно ближе к постели умирающего Махатмы. Бурлящие толпы просачивались в ворота Бирла-хауса, топтали клумбы и розарии, выкрикивали призывы к братству и предлагали отдать свои жизни, лишь бы Ганди не умирал.

Неру, чуткий к настроениям масс, понял, что переломный момент вот-вот наступит. Он подошел к микрофону на помосте для молитвенных собраний, откуда Махатма обычно обращался к публике. И сказал:

– Свобода Индии была моей мечтой. Я рисовал будущее Азии в своем сердце.

Но лишь Ганди, “странного вида человек, не умеющий одеваться и изящно формулировать”, сделал мечту реальностью.

– В самой нашей земле, должно быть, заложено что-то важное, что-то великое, что способно произвести на свет такого человека, как Ганди. И за его спасение можно заплатить любую цену – потому что только он может привести нас к истинной цели, а не к ложным миражам наших надежд! – воскликнул Неру.

В ответ из толпы, переполнявшей сад Бирла-хауса, донесся возглас протеста, который выбился из общего хора: то был Маданлал Пахва. Движимые каким-то извращенным любопытством, они с Каркаре присоединились к собранию, чтобы послушать, как человека, которого они планировали убить, умоляют выжить. Двадцатилетний Маданлал, не в силах сдержаться, совершил идиотский промах – решил объявить о своем несогласии во весь голос во время выступления Неру.

Каркаре в отчаянии наблюдал, как его берет под стражу пара полицейских. Если ненавистный старикашка, скрывавшийся в доме, выдержит свою голодовку, ему даже не придется опасаться покушения – а все из-за идиотского выкрика Маданлала.

Но Каркаре зря переживал. Спустя несколько минут, когда толпа начала рассеиваться, Маданлала отпустили. Возмущенных беженцев в Дели было пруд пруди: полиция даже не удосужилась допросить его или хотя бы выяснить, как его зовут.

Поздно вечером в Бирла-хаус вошел человек. Пьярелал Наяр очень спешил: он нес единственное послание, способное уберечь Ганди от смерти, которую доктора уже считали неминуемой. В ту ночь его жизнь висела на волоске. Слабый и неровный пульс едва прощупывался. В какой-то момент он начал бредить. Моча по-прежнему не выводилась из организма – а это предвещало полный коллапс.

Когда Пьярелал вошел в комнату, Ганди спал, а атмосфера вокруг него была совершенно похоронная. Пьярелал стал шептать своему любимому наставнику на ухо, но тот не шевелился. В конце концов пришлось потрясти его за плечи. Ганди дернулся и открыл глаза. Пьярелал извлек из кармана лист бумаги и развернул его у Махатмы перед глазами. То был перечень из семи условий, подписанный Миротворческим комитетом. Клятва восстановить “мир, гармонию и братство между общинами”.

Ганди облегченно вздохнул и спросил, все ли подписи на месте. Пьярелал смутился: не хватало двух имен – глав местных отделений самых непримиримых противников, “Хинду Махасабхи” и РСС.

Они подпишут завтра, пообещал Пьярелал. Остальные клялись и божились, что это случится и заявление будет одобрено единогласно. Но голодовку, умолял верный секретарь, надо прекратить немедленно, а еще лучше – принять что-нибудь укрепляющее, чтобы поддержать силы до утра.

Ганди помотал головой, с трудом повернулся к нему и прошелестел:

– Нет-нет, спешить некуда. Я буду голодать, пока не растают самые зачерствевшие сердца.

Тишину в кабинете доктора Раджендры Прасада, председателя Национального конгресса, разорвал телефонный звонок. Вызывали из Бирла-хауса. Ганди резко стало хуже. Если резолюция вместе с подписями всех требуемых движений не будет срочно доставлена к одру Махатмы, может оказаться слишком поздно. Дело происходило в воскресенье, 18 января, в 11 утра. В течение последнего часа Ганди практически впадал в кому.

Прасад с опрокинутым лицом передал содержание разговора всем, кто собрался вокруг его стола: эти люди как раз явились поставить недостающие подписи на том самом документе, который секретарь накануне вечером показывал Ганди. Прихватив парочку самых влиятельных деятелей и велев остальным следовать за ними как можно быстрее, Прасад поспешил в Бирла-хаус. Ганди лежал без сознания, а его близкие суетились вокруг, будто медсестры при умирающем. Пьярелал снова, как и накануне, пытался дозваться до учителя и ласково гладил его по лбу, но тот не реагировал. Кто-то принес влажный компресс и положил Ганди на голову. От холодка, пробежавшего по телу, Ганди вздрогнул и открыл глаза. При виде тех, кто выстроился у его изголовья, на его лице мелькнула слабая улыбка. Он вновь совершил чудо, на которое никто, кроме него, не был способен. Людей, собравшихся у его одра, разделяли реки крови и вековые противоречия. Здесь были сикхи в синих тюрбанах из воинствующего ордена Акали; мусульмане в фесках и свободных одеяниях; конгрессисты в дхоти; парсы и христиане в костюмах, пошитых у лондонских портных; неприкасаемые из колонии подметальщиков-бханги; садху в шафрановых облачениях; лидеры фундаменталистов из “Хинду Махасабхи” – и даже члены братства фанатиков из РСС, которые крайне редко показывались на публике. Все они тихо стояли бок о бок с послом Пакистана.

Раджендра Прасад опустился на колени перед немощным, исхудалым старичком на плетеной лежанке. Теперь под требованиями из семи пунктов стоят все подписи, которыми велено было заручиться. Все присутствующие единодушно – и от всего сердца – умоляют его прекратить голодовку (тут все вслух, друг за другом поддержали говорящего). Пока Махатма слушал, лицо его прояснялось. Он жестами показал, что хочет ответить.

Ману прижала ухо к его губам. Каждую фразу она записывала на листке из блокнота и передавала Пьярелалу, а тот зачитывал ее вслух.

Они сделали все, о чем он просил. Но он еще не готов произнести слова, которые они так хотят услышать. То, чего удалось добиться в Дели, теперь надо распространить на всю страну. Если они заявляют о своей приверженности миру в столице, но намерены равнодушно взирать на резню в других частях Индии, их обещания ничего не стоят, а значит, не стоит и прекращать голодовку. Даже сейчас, в полном бессилии, этот лукавый деспот братства понимал: он добился своего и поставил окружающих в такое положение, что отказать ему было невозможно; теперь он намеревался воспользоваться ситуацией, чтобы выжать из них последние договоренности. Он тяжело дышал и не сразу смог набраться сил, чтобы продолжать. Растроганный Пьярелал не мог больше читать записки, которые передавала Ману, и передоверил это своей сестре Сушиле.

“Нет ничего глупее, чем думать, будто Индия создана для одних индусов, а Пакистан – для одних только мусульман. Сложно сделать их снова одним целым, но если мы действительно, от всего сердца захотим, мы этого добьемся. Если после всего сказанного вы все еще думаете, что я должен прекратить голодовку, я соглашусь. Но если Индия не изменится к лучшему, получится, что все ваши слова – пустой фарс. И мне ничего не останется, кроме как умереть”.

Дрожь облегчения пробежала по комнате. Присутствующие друг за другом подходили к его изголовью и клялись, что они в полной мере осознают весь масштаб данного обета. Глава РСС – той самой организации, к которой принадлежал боевик, явившийся в Дели убить Ганди, – присоединился к остальным.

– Мы клянемся выполнять ваши повеления неукоснительно! – произнес он.

Когда наконец все клятвы верности были принесены, Ганди вновь подозвал Ману. “Я заканчиваю голодовку. Да будет воля Божья”, – записала она в своем блокноте и не смогла сдержать крика радости, когда читала эти слова вслух.

Невероятное чувство облегчения и ликования охватило собравшихся: они радовались так же бурно, как штаб популярного политика – после победы на выборах. Когда волнение немного улеглось, Ганди потребовал, чтобы все помолились вместе с ним: звучали буддистские мантры, стихи из “Гиты”, Библии и Корана, гимны зороастрийскому Ахура-Мазде и сикхскому великому гуру Гобинду Сингху, чей день как раз отмечался в это воскресенье. Ганди лежал с закрытыми глазами, но лицо его со впавшими щеками сияло радостью, а губы шевелились вслед каждой молитве.

Абха принесла стакан апельсинового сока с глюкозой – для этого ей пришлось протискиваться сквозь толпу журналистов и фотографов, наводнивших комнату, как только стало известно, что голодовка окончена. Маулана Азад – мусульманин и бывший председатель Конгресса – вместе с Джавахарлалом Неру, трепеща, взяли у девушки стакан и поднесли к губам Ганди. Было 12.45. Семидесятивосьмилетний Мохандас Ганди впервые за 121 час 30 минут принял что-то питательное помимо теплой воды с содой.

Радостный вопль поднялся в толпе, ожидавшей в саду и снаружи, в переулках, когда разнеслась весть о том, что Ганди наконец согласился прекратить голодовку. Между тем вся женская половина дома потянулась к постели Ганди с подносами апельсиновых долек – то был прасад, дар богов. Махатма слабым мановением руки благословил фрукты. Женщины со слезами на глазах пустились обходить сад и угощать всех апельсиновыми дольками – облатками грандиозного мистического причастия, которое должно было объединить совершенно разных, глубоко разделенных между собой людей.

К тому моменту, когда церемония завершилась, Ганди был настолько истощен от переживаний и усилий, которые потребовались, чтобы обратиться к толпе, что врачам пришлось выставить из комнаты посторонних. Остался только один посетитель: сияющий от счастья Джавахарлал Неру уселся, скрестив ноги, на пол перед ложем своего старого гуру. Когда все разошлись, он наклонился к уху Махатмы и признался в том, о чем не подозревал никто, даже его родная дочь. Накануне он тоже начал голодать – в порядке символической поддержки своего духовного отца.

Подкрепив тело глюкозой, а дух – победой, Ганди обратился к своим последователям, собравшимся к вечеру на лужайке, и голос его, едва шелестевший на протяжении последних 36 часов, вновь – хотя бы отчасти – обрел былую твердость.

– Я до конца жизни буду помнить вашу доброту, – начал он. – Но не делайте различий между Дели и другими местами.

Он умолял вернуть мир всей Индии и всему Пакистану.

– Если помнить, что все живое – одно целое, в окружающих не придется видеть врагов.

Пусть каждый индус изучит Коран, а мусульмане задумаются над “Гитой” и священным текстом сикхов, “Гуру Грантх Сахиб”.

– Мы должны уважать религию окружающих, как свою собственную. Добро и справедливость равны, будь они записаны на санскрите, урду, персидском или любом другом наречии, – говорил Махатма.

Свою речь он завершил словами:

– Да ниспошлет Бог благоразумие и нам, и всему остальному миру. Да сделает Он нас мудрее и приблизит к Себе, чтобы Индия вместе со всем миром была счастливой.

Даршан того вечера был совершенно необыкновенным зрелищем. Крохотную фигурку завернули в одеяла, как новорожденного младенца, и вынесли на стуле на террасу, чтобы толпе было хорошо видно, а потом соратники подняли учителя на плечи. Будто боксер-тяжеловес, который только что отправил противника в нокдаун и стал чемпионом мира, этот субтильный старичок радостно махал рукой своим торжествующим почитателям. Ману на радостях вспоминала древнюю легенду о Раме, проведшего четырнадцать лет в изгнании и вернувшегося к своим подданным, чтобы услышать от них: “Господин, мы просим только об одной милости – служить Тебе”.

Три часа спустя, когда весь Дели уже праздновал окончание голодовки, Ганди впервые поел: восемь унций козьего молока и четыре апельсина. Закончив трапезу, он потребовал принести то примитивное орудие, которое воплощало его послание народу, – свою прялку. Ни врачи, ни близкие не смогли его отговорить: стоило силам начать понемногу возвращаться к нему, как дрожащими пальцами он принялся вертеть прялку. “Хлеб, полученный без труда, – украден. Раз я начал есть, значит, я должен трудиться”, – шептал Махатма.