Кашмир, 22–24 октября 1947

Зал приемов во дворце махараджи Кашмирского в Шринагаре сверкал тысячью огней. То был заключительный день одного из самых важных и древних праздников в индусском календаре: фестиваля в честь девятидневной схватки богини Дурги, суруги Шивы, с демоном в обличье быка Махишашурой – он приходился на первые дни новой октябрьской Луны и тоже занимал девять дней. В 1947 году махараджа Хари Сингх завершал празднования 24 октября ритуальной клятвой верности, которую приносили ему сановники и местная знать. Один за другим они подходили к трону и вкладывали в августейшую ладонь символический дар в виде золота, завернутого в шелковый платок.

На самом деле вечно недовольному махарадже невероятно повезло. Из всей этой удивительной братии лишь троим удалось сохранить за собой трон: ему, низаму Хайдарабадскому и навабу Джунагадха, в чьих владениях лучше было родиться собакой, чем человеком. Наваб вопреки всякой географической логике решил присоединить свое крохотное княжество в сердце Индии к Пакистану. После этого дни его на троне оказались сочтены: не прошло и двух недель, как в Джунагадх вошла Индийская армия. Властителю дали время погрузить в самолет жен и питомцев и отбыть к мусульманам. Низаму тоже оставалось недолго. Невзирая на отчаянное сопротивление, вскоре после отъезда последнего вице-короля его тоже заставили присоединиться к Индии.

Между тем Хари Сингх благополучно оправился от дипломатической рези в желудке, избавившей его от необходимости принимать то решение, на котором настаивал Луис Маунтбеттен, – выбирать между Индией и Пакистаном до 15 августа. Он восседал под золотым балдахином в форме лотосового цветка; тюрбан его был усыпан бриллиантами, а на шее в окружении дюжины жемчужных нитей сверкало главное фамильное сокровище – огромный изумруд. Хари Сингх все еще верил в мечту, которую излагал старому приятелю за рыбалкой. Он намеревался остаться на своем троне и заручиться независимостью для зачарованной долины, полученной его предками от Ост-Индской компании в обмен на шесть миллионов рупий и ежегодный взнос в виде шести шалей-пашмин из тонкой, как паутинка, шерсти с шеи коз, которые паслись на склонах кашмирских гор. Увы, то была лишь пустая фантазия, и спустя каких-то 48 часов ей предстояло быть развеянной.

Пока кашмирская знать почтительно склонялась перед своим властителем, люди совершенно другого толка пробирались в машинный зал электростанции в 50 милях к востоку от Шринагара, на берегу реки Джелам.

Один из них прицепил связку динамитных шашек к контрольному пульту со множеством рычагов и ручек, окликнул товарищей, зажег спичку, поднес ее к шнуру и бросился вон из здания. Спустя десять секунд оглушительный грохот сотряс электростанцию в Мохре – и свет погас повсюду, от пакистанской границы до Ладакха и гор на границе с Китаем.

В одно мгновение сотни лампочек, горевших в хрустальных люстрах зала приемов, погасли; дворец Хари Сингха погрузился во тьму. В ту же секунду света не стало по всей его нарядной столице. Англичане со своими женами на увитых цветами барках, качавшихся на прозрачных водах озера Дал, не могли понять, что стряслось. Все эти полковники и чиновники в отставке еще не осознали: внезапно наступившая темнота – сигнал, возвещающий, что их безбедное существование в райском саду, где на каких-то 30 фунтов в месяц можно было жить как император Джахангир, подошло к концу.

В своей дворцовой спальне старший сын махараджи, Каран Сингх, прикованный к постели после операции на ноге, прислушивался к завыванию ветра с гималайских ледников. Но тут на фоне гула и свиста ветра раздался совсем другой, леденящий кровь звук, который был внятно слышен и ему, и его отцу, и гостям, и многим тысячам остальных кашмирцев. То был вой шакалов, которые неслись с гор вниз, к городу.

Но еще хуже оказались шакалы другого сорта, которые ночью 24 октября 1947 года тоже неслись по направлению к Шринагару. Уже двое суток как границу княжества пересекли отряды пуштунских племен – им-то и суждено было положить конец мечтам о независимости Кашмира. Армия наемников, на которую Хари Сингх так надеялся, предпочла не защищать его, а сдать оружие или броситься врассыпную по горам.

А началось это жестокое и внезапное нападение с самого невинного поручения, отданного военному секретарю Мухаммада Али Джинны двумя месяцами раньше, в пятницу, 24 августа. Вконец измотанный сложными переговорами и истощенный болезнью, безжалостно пожиравшей его легкие, Джинна решил взять отпуск и велел секретарю, полковнику Юджину Бирни, съездить в Кашмир и подготовить все для двух недель отдыха в середине сентября.

Решение отправиться именно в Кашмир казалось совершенно естественным: Джинна, как и большинство его соотечественников, даже представить себе не мог, что горное княжество, чье население на три четверти состояло из мусульман, может не присоединиться к Пакистану.

Однако спустя пять дней англичанин вернулся с ответом, который абсолютно потряс Джинну: Хари Сингх не желает видеть его на своей земле, пусть даже в качестве туриста. Так в пакистанском руководстве начали догадываться, что в Кашмире все идет не совсем так, как они самоуверенно предполагали. Спустя 48 часов приближенные Джинны командировали в Кашмир тайного агента в надежде разобраться в истинных намерениях махараджи.

Его отчет содержал поразительные сведения: оказывается, Хари Сингх совершенно не собирался присоединяться ни к какому мусульманскому государству. Создатель Пакистана не мог этого оставить просто так. В середине сентября Лиакат Али Хан созвал секретное совещание ближайших сподвижников в Лахоре, чтобы решить, как лучше заставить махараджу передумать.

Идею полномасштабного вторжения заговорщики отмели с ходу. Армия Пакистана не была готова ввязываться в эпопею, которая грозила вылиться в войну с Индией. Однако имелись и другие варианты. Первый из них изложил полковник Акбар Хан, выпускник Сандхерста, питавший особую склонность к интригам. Он предложил, чтобы Пакистан вооружил и профинансировал исламское восстание несогласных. На подготовку уйдет несколько месяцев, но в конце концов “от 40 до 50 тысяч кашмирцев пойдут атакой на Шринагар и заставят махараджу примкнуть к Пакистану”. Но была и вторая, еще более многообещающая возможность, которую вынес на обсуждение главный министр Пограничной провинции. В этой схеме участвовали самые свирепые и необузданные люди на субконтиненте – пуштунские племена с северо-западной границы. Нелегкую задачу поддерживать мир на их территориях Пакистан унаследовал от англичан, и в лояльности этих племен никто не мог быть уверен. Как и предсказывал последний британский губернатор сэр Олаф Каро, посланцы афганского короля уже плели свои сети и сеяли смуту среди пуштунов, надеясь расширить владения Захир-шаха до Пешавара и берегов Инда. Предложение задействовать эту гремучую смесь в Шринагаре звучало заманчиво. Махараджа утратит свой трон за считаные дни, его земли можно будет аннексировать, ну а пуштуны смогут разграбить базары Кашмира и, соответственно, отвлечься от мыслей о базарах Пешавара.

В заключение премьер-министр строго-настрого наказал собравшимся никому не передавать ни слова: всю операцию предстояло держать в тайне и финансировать из неких секретных фондов. Ни армейские офицеры, ни гражданские чиновники, ни уж тем более британские военные и советники ничего не должны были прознать.

Спустя три дня в подвале неприметной развалюхи в старом городе Пешавара пуштунские вожди встречались с человеком, который должен был пробудить в них праведный гнев и повести на Шринагар, – майором Кхуршидом Анваром. Выбор исполнителя для этой операции был далеко не очевидный: Анвар отличался неуравновешенностью и склонностью наряжаться в разных причудливых персонажей. Из армии его с позором изгнали за растрату казны офицерского клуба.

Бородатые предводители пуштунов в своих просторных туниках выглядели как воины Давида и Саула. Покуривая кальян и попивая ароматный чай, они слушали мрачные рассуждения Анвара о ситуации в Кашмире. Махараджа из неверных вот-вот присягнет Индии, и если ничего в срочном порядке не предпринять, Индия оккупирует Кашмир и миллионы братьев-мусульман окажутся под пятой индуистов. Надо снаряжать отряды и затевать священную войну за кашмирских братьев по вере. В этом воззвании к патриотическому духу таились не менее архаические, но существенно менее благородные посулы, которые, впрочем, должны были воздействовать на пуштунов сильнее всяких высокодуховных призывов, – обещание богатой добычи.

Не прошло и суток, как по обнесенным глинобитными стенами поселкам и лагерям, Ланди-Коталу и Хайберскому перевалу, по пещерам, где десятилетиями процветало подпольное производство оружия, и по схронам контрабандистов понесся клич: священная война! Джихад! Гонцы были разосланы по базарам – скупать галеты и топленый сахар-гур: на его сытной смеси с кукурузной мукой и тертым нутом пуштун мог продержаться много дней подряд, особенно если это запивать чаем или водой. Люди, припасы и оружие постепенно стали стекаться на потайные сборные пункты, откуда должно было начаться освобождение кашмирских братьев от ига неверных и заодно – утоление извечной жажды наживы и мародерства.

Телефонный разговор велся по-английски, но собеседники были очень важными шишками в Пакистане. Сэр Джордж Каннингем, губернатор Северо-Западной пограничной провинции, звонил по служебной линии сэру Фрэнку Мессерви, генерал-лейтенанту и главнокомандующему Пакистанской армии.

– Послушайте, старина, такое ощущение, будто что-то назревает, – сообщал Каннингем из своего пешаварского кабинета.

Он объяснил причину своих подозрений: последние несколько дней через Пешавар едут грузовики, набитые пуштунами, которые орут “Аллах акбар!”, и, похоже, подзуживает их его собственный главный министр. Все в городе, кроме него самого, казалось, знали, куда направляется эта автоколонна.

– Вы уверены, что правительство все еще не рассматривает вторжение племенных отрядов в Кашмир?

Генерала звонок Каннингема застал в разгар сборов: пакистанское правительство постаралось сделать так, чтобы, когда вторжение действительно начнется, британский главнокомандующий оказался за 6 тысяч миль от места событий, в Лондоне, где он должен был закупать то самое оружие, которое не удалось получить из Индии.

– Уверяю вас, что я не поддерживаю никаких планов такого рода и заручился личными гарантиями премьер-министра, – ответил Мессерви своему коллеге.

– По крайней мере, доложите ему, что у нас тут творится.

Спустя несколько часов, по дороге в Лондон, Мессерви заглянул к Лиакату Али Хану. С невозмутимостью Будды с гандхарских барельефов премьер заверил главнокомандующего, что его опасения беспочвенны. Пакистан такого не допустит. Он, Лиакат Али Хан, немедленно свяжется с главным министром Северо-Западной провинции и потребует прекратить эти безобразия. Успокоенный Мессерви отбыл в Лондон за снарядами и пушками, которые должны были послужить разжиганию конфликта, тщательно спланированного аккурат на время его отсутствия.

Пакистанско-Кашмирская граница, 22–24 октября 1947

С выключенными фарами и мотором довоенный “форд”-универсал скатился среди ледяной ночи к мосту через Джелам. За ним виднелись и другие тени – колонна грузовиков с затаившимися людьми. Слышно было только, как река несется вниз по камням. Автомобиль докатился почти до моста и остановился в сотне ярдов от кромки воды. В кабине универсала тридцатидвухлетний Шаукат Хаят Хан, глава местных зеленорубашечников, сторонников Лиги, нервно теребил кончики усов. На другом берегу, через мост, начинался Кашмир.

Вперив взгляд в ночь, он ждал условного сигнала – зарницы, которая сообщит, что мусульмане в армии Хари Сингха восстали, избавились от офицеров-индусов, обрезали телефонный кабель, ведущий в Шринагар, и захватили пограничный пост на своем конце моста. И вот темноту прорезала огненная дуга. Шаукат Хан завел машину и ринулся на другой берег. Война за Кашмир началась.

Спустя несколько минут вся колонна, не встретив ни малейшего сопротивления, въехала на таможенный склад городка Музаффарабад. Пара сонных таможенников поднялась им навстречу, чтобы досмотреть груз. Пуштуны с воплем набросились на них, одного бедолагу загнали в контору, где он отчаянно пытался оживить молчащий телефон – в результате разъяренные солдаты просто связали его проводом от бесполезного аппарата. Молодой командир авангарда был доволен: операция прошла более чем успешно. Дорога на Шринагар была открыта: перед пуштунскими отрядами лежало 135 миль никем не охраняемого асфальтированного шоссе, по которому оставалось только прокатиться с ветерком. К рассвету они обрушатся на ничего не подозревающую спящую столицу Хари Сингха, а Шаукат Хаят Хан со своим авангардом войдет во дворец. Пожалуй, неплохо было бы явиться в спальню махараджи с завтраком на подносе и новостями о событиях 22 октября 1947-го. О том, что Кашмир стал пакистанским.

Но и этим иллюзиям суждено было вскоре рассеяться. Стратеги, планируя это вторжение, сделали одну, но фатальную ошибку. Шаукат Хаят Хан только собрался командовать отправление, как оказалось, что вверенные ему части просто исчезли. Грузовики стояли на месте, но в них никого не было. Пуштунские бойцы рассосались: избавление братьев-мусульман от гнета неверных они начали с набега на музаффарабадский базар.

Из-за сотен местных индусских лавок, суливших богатую добычу, Мухаммад Али Джинна никогда больше не увидит Кашмирской долины. “В итоге каждый был за себя, – вспоминал потом Шаукат Хан. – Пуштуны выстрелами сносили замки, выбивали двери и выгребали все ценное, что им попадалось под руку”. Шаукат Хан со своими офицерами в отчаянии пытался их остановить, он в самом буквальном смысле хватал бойцов за полы и оттаскивал от трофеев с криками: “Да что же вы творите, нам нужно в Шринагар!”

Но им все было как об стенку горох: охотничьи инстинкты требовали грабить, пока дают. Той октябрьской ночью им было не до Шринагара, да и все дальнейшее продвижение зависело от возможностей разбоя. Следующие 75 миль – до взорванной электростанции, погрузившей дворец Хари Сингха во тьму, – они преодолевали двое суток.

Нью-Дели, 24 октября 1947

Весть о пуштунском набеге на Кашмир достигла Нью-Дели спустя 48 с лишним часов после того, как отряд Шауката Хаята Хана захватил стратегический мост через Джелам. Причем не от самого отчаявшегося махараджи, а из источника столь же примечательного, сколь и своеобразного. Вдоль торного пути панджабских беженцев тянулись телеграфные столбы, которые все еще служили насестами разжиревшим стервятникам; мимо них восемь недель кряду брели миллионы горемык, а между ними был протянут телефонный кабель, соединявший Индию с Пакистаном. В результате Равалпинди 1704 все еще мог набрать ставший бесконечно далеким Нью-Дели 3017. Это были личные номера главнокомандующих Индийской и Пакистанской армиями: и тот и другой были англичанами и вдобавок близкими товарищами по Индийской армии былых времен.

Незадолго до пяти часов пополудни в пятницу, 24 октября, генерал-майор Дуглас Грейси, замещавший генерала Мессерви во время его командировки в Лондон, получил первый сигнал о происходящем в Кашмире из секретного донесения разведки: в нем содержались сведения о численности отрядов нападающих, их вооружении и местонахождении. Грейси не медлил ни минуты: он поднял трубку в кабинете Мессерви и передал эти бесценные сведения тому самому человеку, от которого Джинна больше всего надеялся их скрыть; человеку, распоряжавшемуся единственной силой, способной противостоять набегу на Кашмир, – главнокомандующему Индийской армией.

Генерал-лейтенант Роб Локхарт, шотландец и однокурсник Грейси по Сандхерсту, был ошеломлен сообщением старого приятеля и немедленно поделился им с двумя другими англичанами – генерал-губернатором лордом Маунтбеттеном и фельдмаршалом Окинлеком.

Телефонный звонок Грейси повлек за собой целую серию примечательных разговоров. Свежевспыхнувший конфликт ставил вовлеченных в него британских офицеров перед малоприятной моральной дилеммой. Им лично больше всего хотелось предотвратить кровопролитие и не дать своим бывшим товарищам, индийцам и пакистанцам, поубивать друг друга. Но офицерский долг требовал от них выполнения приказов, которые зачастую шли вразрез с общечеловеческими побуждениями.

Сообщение между Локхартом и Грейси не прервется даже тогда, когда их армии вступят в сражение в снегах Кашмира. В итоге злополучные офицеры навлекут на себя суровую критику своих правительств и будут вынуждены досрочно покинуть субконтинент. И все же тем фактом, что большой войны и множества бессмысленных смертей той осенью удалось избежать, мы в немалой степени обязаны переговорам между Равалпинди 1704 и Нью-Дели 3017.

Маунтбеттен получил донесение в тот момент, когда он собирался на банкет в честь министра иностранных дел Таиланда. Когда последние гости разошлись, он попросил Неру задержаться. Премьер-министр был потрясен. Мало что могло опечалить его сильнее. Он пламенно любил свой родной край и сравнивал его с “красавицей, которая хороша настолько, что никому и в голову не приходит заполучить ее для себя”. Его страстно влекло к “женственной красоте реки, долины, озера и стройных деревьев”. В годы борьбы за независимость он то и дело возвращался домой, чтобы припасть к “суровым скалам, расселинам, заснеженным вершинам, ледникам и бурным потокам, стремящимся с гор в долину”.

В истории с Кашмиром генерал-губернатору предстояло открыть для себя совершенно нового Неру. Восхищавший его холодный аналитический ум уступил место порывам и страстям, которые кашмирскому брахману было не под силу скрывать.

– Как Кале навсегда врезался в душу вашей королевы Марии, так и в мою душу врезался Кашмир! – воскликнул Неру, пытаясь объяснить свою реакцию.

Но Маунтбеттену предстоял и еще один непростой разговор – с фельдмаршалом Окинлеком. Верховный главнокомандующий доложил генерал-губернатору, что собирается отправить в Шринагар воздушный десант для охраны и эвакуации сотен британских пенсионеров. Если их оттуда не вытащить, они рискуют сгинуть в развязавшейся кровавой вакханалии.

– Сожалею, но не могу на это согласиться, – ответил Маунтбеттен.

Положение не из приятных, но британские войска не могут действовать на территории независимого государства. Если и планировать военную операцию в Кашмире, то с участием индийских сил, а не британских.

– Там всех перережут, и кровь этих людей будет на вас, – протестовал разъяренный Окинлек.

– Что же делать, значит, мне по должности придется взять на себя эту ответственность, – печально констатировал Маунтбеттен. – Но я не готов отвечать за последствия ввода британских войск.

На следующий день “Дуглас” индийских военно-воздушных сил приземлился на грунтовой взлетной полосе Шринагарского аэропорта. По трапу сошли В. П. Менон – чиновник, отвечавший за судьбу большей части княжеств, полковник Индийской армии Сэм Манекшоу и офицер ВВС.

Отправить эту троицу в Шринагар постановил правительственный комитет по обороне, собравшийся утром на экстренное заседание. Индийский кабинет получил от загнанного в угол махараджи отчаянную мольбу о помощи. У Маунтбеттена в памяти были еще свежи встречи с Окинлеком и мятущимся Неру – он понимал, что вторжение крайне вероятно. Важно было обеспечить ему легальное обоснование: Индии не следовало отправлять войска в Кашмир до тех пор, пока эта территория не окажется к ней формально присоединена.

Он пошел даже дальше. На службе Индии, как и на службе у короля Георга VI, он придерживался демократических убеждений. Он не допускал, чтобы Британия правила Индией против воли индийцев, и точно так же не верил, что проблему Кашмира можно решить вопреки воле его преимущественно мусульманского населения, чьи пожелания нетрудно было предугадать. “Я убежден, что при таком преобладании мусульман голосование будет в пользу присоединения к Пакистану”, – писал он в донесении своему венценосному кузену 7 ноября.

Невзирая на сопротивление Неру, лорд Луис убедил премьера и остальных членов правительства снабдить акт о присоединении Кашмира специальной оговоркой: решение махараджи надлежит считать временным. Окончательный статус оно получит после того, как с восстановлением законности и порядка появится возможность организовать референдум, на котором будет изъявлена воля народа.

В. П. Менона отправили в Шринагар изложить эти условия махарадже, а офицеры его свиты тем временем должны были оценить боевую обстановку. Когда делегация отбыла, бывший верховный главнокомандующий союзных сил в Юго-Восточной Азии приступил к подготовке воздушного десанта в Кашмир. Он приказал, чтобы все наличные гражданские самолеты высадили пассажиров и срочно направились в Дели.

* * *

Вскоре после полуночи 26 октября к величайшему переселению народов в истории человечества добавился еще один изгнанник; ряды десяти с половиной миллионов индусов, сикхов и мусульман, покинувших свои дома той осенью, пополнил кашмирский махараджа Хари Сингх. Вместо запряженной волами тележки у него был отличный американский универсал во главе целой процессии грузовиков и легковых автомобилей, куда погрузили самое ценное имущество. Никакие мародеры не препятствовали движению колонны: все происходило под надзором бдительных телохранителей. Да и пункт назначения мало напоминал холерные бараки для обычных беженцев: махараджа отправлялся в изгнание в собственный зимний дворец в Джамму, где некогда принимал принца Уэльского и его юного адъютанта Луиса Маунтбеттена. Там подданные были в основном индусами, и он мог надеяться на безопасное существование.

Все надежды “господина А.” на независимость рухнули под воздействием неумолимого потока событий. Попытки Хари Сингха увильнуть от протянутой Маунтбеттеном корзины принесли ему лишь неполных три месяца самостоятельной жизни. По совету В. П. Менона он оставил небезопасную столицу, а самого Менона отправил обратно в Дели с докладом: махараджа готов на любые предложенные условия в обмен на военную помощь.

Он никогда больше не вернется во дворец, который покинет той ночью. Спустя несколько лет княжескую резиденцию переоборудуют в пятизвездочный отель, а по коридорам, где махараджа резвился с офицерами своей ненадежной армии, будут разгуливать состоятельные американские туристы. Пока слуги опустошали сейфы и паковали жемчуга, изумруды и бриллианты, сам Хари Сингх отправился за главной ценностью – парой пердеевских охотничьих ружей, чьи иссиня-черные стволы заслужили ему титул мирового чемпиона утиной охоты. С мрачным выражением лица он провел рукой по отменно смазанным стволам, сложил ружья обратно в кожаный футляр и лично отнес в машину.

Дорога до Джамму заняла 17 часов. Немедленно по прибытии измотанный махараджа удалился в свои покои, но перед тем, как отойти ко сну, вызвал адъютанта и издал свой последний приказ на посту правителя Кашмира: “Разбудите меня только в том случае, если В. П. Менон вернется из Дели: тогда мы будем знать, что Индия придет на подмогу. Если до рассвета он не вернется, пристрелите меня во сне – потому что тогда все будет потеряно”.

Приземлившись в Дели, В. П. Менон со своими двумя спутниками доложил обстановку вновь собравшемуся комитету по обороне. Из их рапортов вырисовывалась неутешительная картина. Сам махараджа готов был вручить Кашмир Индии, но пуштунам оставалось всего 35 километров до Шринагара, и единственный аэропорт, где могли приземлиться индийские силы, грозил того и гляди перейти в руки врага.

Британское командование возражало против отправки войск в Кашмир: намеченная операция была опасна и сама по себе, да еще должна была происходить за много сотен миль, среди потенциально враждебного населения. Однако, памятуя об остроте реакции Индии, Маунтбеттен отмел возражения генералов. Он понимал, что кампания может затянуться и потребовать гораздо больше сил и ресурсов, чем можно было заранее предугадать, однако правительство взывало к решительным действиям, и Маунтбеттен счел возможным надавить на командование, упирая на собственный военный опыт.

Он приказал приступить к переправке войск в Шринагар уже на заре следующего дня, задействовав весь доступный авиатранспорт – и военный, и гражданский. Отряды авангарда должны были любой ценой удерживать столичный аэропорт и саму столицу, пока артиллерия и танки не подтянутся по земле. Эти подкрепления выдвинулись немедленно – им пришлось довольствоваться единственной, крайне ненадежной дорогой, соединявшей Индию с Кашмиром, – той, что следовала карандашной линии сэра Сирила Рэдклиффа, который оставил за Нью-Дели мусульманский город Гурдаспур.

Пока шла лихорадочная подготовка к войне, Маунтбеттен отправил В. П. Менона в Джамму. Хари Сингху не пришлось умирать от пули в первую же ночь. Менон добрался до его покоев до истечения срока ультиматума, данного несчастному адъютанту. С собой он вез акт присоединения к Индии, где Хари Сингху оставалось только поставить подпись, чтобы Индия получила законное право на защиту своих рубежей.

К вечеру того же дня – воскресенья, 26 октября, – Менон уже вернулся в Дели. Британский вице-посол, сэр Александр Саймон, навестил его сразу после возвращения. Менон с торжествующей улыбкой налил им по щедрой порции виски, поднял стакан за Саймона, после чего извлек из кармана пиджака сложенную бумагу и радостно помахал ей:

– Вот! Кашмир наш. Этот засранец подписал акт о присоединении. А раз получив, мы его ни за что не отдадим.

* * *

И Индия сдержала обещание. Рано утром понедельника, 27 октября, в опустевшем как по мановению волшебной палочки Шринагарском аэропорту приземлились девять “Дугласов”, доставивших 329 бойцов из 1-го сикхского полка и восемь тонн амуниции – предвестников практически безостановочного потока людей и грузов, который Индия отрядила в Кашмир. В конце концов в заснеженных краях, где прежде встречались лишь счастливые ценители форели и неуловимых козерогов, заняли позиции 100 тысяч индийских бойцов.

Забавно, что своими изначальными успехами в Кашмире Индийская армия обязана не стратегическому гению командования и не боевому духу солдат, а четырнадцати монашкам из францисканской обители Святой Марии, попавшим в Гималаи из Франции, Шотландии, Испании, Италии и Португалии. Пуштунские головорезы решили завернуть в их монастырь на краю городка Барамула, в 30 милях от Шринагара, и тем самым навеки похоронили мечту Джинны о присоединении долины императора Джахангира к Пакистану. Весь понедельник, пока бойцы 1-го сикхского полка занимали позиции на аэродроме, пуштуны в Барамуле предавались своим любимым развлечениям – грабежу и насилию. Они надругались над монашками, перерезали пациентов в крохотной монастырской больнице и вынесли из часовни все, вплоть до последней медной дверной ручки.

Тем же вечером настоятельница, сестра Мария Адельтруда из Бельгии, умерла от ран, сжимая свой крестик и молясь за “обращение Кашмира”. Ее мученическая гибель, как и кончина других сестер, не поколебала мусульманскую веру в этой древней кашмирской твердыне у подножья Гималаев. Но они даровали армии Джавахарлала Неру недостающие часы, чтобы как следует закрепиться в Кашмирской долине.

Больше индийские войска отсюда не уйдут. К тому моменту, когда мародеры собрались вступать в бой, было уже поздно. Индийцы остановили их наступление, а когда по Рэдклиффовой дороге подтянулись бронетранспортеры, разгромили пуштунов под Шринагаром и погнали их врассыпную из долины, по которой племенные вожди собирались нагрянуть в столицу, за тот самый мост, захваченный морозной октябрьской ночью, когда мусульмане считали, что весь Кашмир от них – на расстоянии вытянутой руки. Разъяренный Джинна через головы своих британских командиров отправил в Кашмир вооруженное подкрепление, переодетое партизанами. Набрали новое племенное ополчение, и боевые действия продолжались всю самую холодную часть зимы.

В конце концов вопрос был вынесен на обсуждение ООН. Прелестная долина, о которой мечтал перед смертью могольский император, наряду с Берлином, Палестиной и Кореей займет место среди неразрешимых территориальных споров планеты. Референдуму, на который Маунтбеттен с таким трудом уломал Неру, суждено было стать первым из забытых благих намерений. Провинция так и останется разделенной вдоль линии боевого соприкосновения 1948 года: Кашмирская долина – у Индии, северный Гилгит-Балтистан – у Пакистана. Спустя полвека спорные кашмирские территории по-прежнему будут одним главных камней преткновения между Индией и Пакистаном, практически непреодолимым препятствием к их примирению.