Лондон, май 1947

Человек, подъезжавший к Даунинг-стрит, 10, должен был, по идее, чувствовать раскаяние или хотя бы тревогу. Но только не Луис Маунтбеттен. Он явился в Лондон, поскольку Эттли потребовал личных объяснений в связи с произошедшим в Шимле. Барон Исмей, глава вице-королевского секретариата, уже в аэропорту предупредил, что кабинет “рвет и мечет. Они не понимают, что вы творите, да впрочем, не уверен, что вы и сами это понимаете”.

Но у Маунтбеттена в портфеле лежал новый проект раздела, подготовленный В. П. Меноном после того, как Неру отверг первую версию. Он считал, что теперь найдено окончательное решение. Перед отъездом из Шимлы Неру заверил его в согласии Конгресса. Маунтбеттен даже не собирался “вдаваться в объяснения”: он просто заменит старый проект на новый и сообщит Эттли с его министрами, “как всем повезло, что у него случилось озарение”.

Маунтбеттен с безмятежной улыбкой вышел из машины и под вспышки камер направился в здание, где всего полгода назад на него взвалили неподъемную задачу.

Его ждали Эттли, сэр Стаффорд Криппс и прочие члены лейбористского правительства, так или иначе связанные с Индией. Приветствия их звучали сердечно, но сдержанно. Маунтбеттен, не моргнув глазом, уселся и приступил к делу. “Я не стал ни извиняться, ни объясняться, – вспоминал он позднее. – Я не то чтобы тешил себя надеждами – нет, я абсолютно точно знал, что все зависит от меня и им придется меня слушаться”.

Поскольку в исходный документ были внесены присланные телеграфом поправки, его внезапно осенило показать проект Неру. Благодаря этому вскрылись фундаментальные возражения Конгресса, которые привели бы к катастрофе, если бы документ был внесен официальным путем. В новой версии все вопросы сняты, и он с уверенностью может утверждать, что предложенный план действий будет принят всеми заинтересованными сторонами. Кроме того, он готов поделиться замечательной новостью.

Удалось выполнить обещание, данное его величеству перед отъездом. Маунтбеттен готов был заверить правительство Эттли, что независимая Индия, как и независимый Пакистан, останется в составе Содружества с Великобританией во главе. Джинна в него собирался изначально, но вот Конгресс с трудом переваривал идею вступать в отношения с той самой короной, против которой пришлось столько бороться – пусть даже речь шла о символических узах в рамках Содружества.

Терпеливо, упорно, почти подспудно Маунтбеттен гнул свою линию: Содружество – это полезные связи, только так Индия сможет заполучить офицеров, необходимых для создания полноценных вооруженных сил. В Шимле он получил сообщение от Валлабхаи Пателя. Хитрый политик понимал, что Маунтбеттен торопится передать власть, – и сам тоже торопился. Патель придумал, как сэкономить время: просто объявить Индию с Пакистаном самостоятельными доминионами внутри Содружества, примерно как Канаду. Тогда, подытожил Патель, все заинтересованные стороны смогут избежать утомительного процесса составления конституций и избрания тех органов, которым Британия сможет формально передать власть. Если при этом действовать быстро и покончить со всеми этапами раньше условленного срока, то есть 30 июня 1948 года, Конгресс просто из благодарности не станет обрубать связи с Содружеством, коль скоро они прилагаются к статусу доминиона.

Маунтбеттен был в восторге. Патель предложил именно то, в чем он потихоньку пытался всех убедить несколько недель, и В. П. Менон получил указание включить это соображение в новую версию проекта, предназначенную для премьер-министра. Теперь, сообщил лорд Луис, оставалось только поспешить. План передачи власти, приемлемый для индийской стороны, готов. В соответствии с ним оба новообразованных государства останутся в составе Содружества. Если начать тянуть, Британия окажется впутана в ту самую гражданскую войну на субконтиненте, о которой он предупреждал с самого начала. Решение за ними. Как быстро они смогут провести через парламент законодательные меры, необходимые для реализации плана?

Это было блистательное выступление: Маунтбеттен говорил энергично и убедительно, как никогда. К тому моменту, как он закончил, кабинет Эттли прекратил “рвать и метать”: теперь министры заглядывали ему в рот и ловили каждое его слово. Проект был принят на ура, не пришлось править ни запятой.

“Однако! – воскликнул, выходя из кабинета, Исмей, который пережил не одну бурю на Даунинг-стрит. – Довелось мне в этой жизни повидать всякое, но чтобы настолько лихо всех обернуть вокруг пальца – такого наблюдать не приходилось”.

Знакомая фигура, возлежащая в постели в стеганом халате, с очками в полуоправе и фирменной сигарой во рту, неизменно маячила у Луиса Маунтбеттена на горизонте.

Одно из самых ранних его воспоминаний: молодой еще, ретивый Черчилль, в ту пору военно-морской министр, беседует с его отцом, первым лордом Адмиралтейства. Мать Маунтбеттена однажды мимоходом предупредила его, что на человека, который станет символом европейского сопротивления Гитлеру, на самом деле “нельзя полагаться”. Он совершил непростительное, по крайней мере в ее глазах: взял почитать книгу и не вернул.

Юный моряк и зрелый политик, чьи призывы перевооружать Британию остались неуслышанными, сошлись после Мюнхена. Позднее, когда Черчилль обеспечил ему первый командный пост в штабе межвойсковых операций, приятельство переросло в близкую дружбу. Маунтбеттен часто бывал у Черчилля в штабе, на Даунинг-стрит, 10[88].

Лорд Луис знал, что Черчилль к нему очень хорошо относится, но “держит его за какого-то другого человека: вояку без страха и упрека. Политические взгляды его не интересовали”. Юный адмирал был уверен, что, выиграй Черчилль выборы в 1945 году, от него – с его взглядами по поводу Юго-Восточной Азии – избавились бы в два счета.

Но теперь он действовал от лица Эттли: предстояло уговорить старого тори принести самую болезненную жертву за всю его долгую карьеру и дать благословение на раздел бесценной империи.

“Ключ ко всей Англии находится у Уинстона. Никто в правительстве, включая премьера, его не уговорит. Вся надежда на вас. Он вас любит и вам доверяет”, – сказал глава кабинета, отправляя Маунтбеттена к своему предшественнику.

Разговор предстоял неприятный: вице-король понимал, что Черчиллю претила сама идея индийского самоуправления – с его точки зрения, это было чистое безумие. “Он совершенно искренне верил, – вспоминал позднее лорд Луис, – что ничего хуже замены эффективной, доказавшей свою состоятельность британской администрации на неопытных и, возможно, коррумпированных индийских новобранцев с Индией случиться не может”.

Перечисляя все, что удалось сделать до сих пор, Маунтбеттен не отрывал глаз от лысины, блестевшей над кроватью. Почти полвека Черчилль противился любым попыткам вывести Индию на путь к независимости. Еще одно его “нет” – и надеждам Маунтбеттена будет нанесен непоправимый удар. Располагая большинством в палате лордов, Черчилль мог заблокировать закон об отделении Индии на целых два года.

И это, признавал амбициозный вице-король, “окажется смерти подобно”. Конгресс готов был согласиться на предложенный план при условии, что Индия станет доминионом немедленно. Английская власть и администрация не продержатся целых два года на субконтиненте, где бушуют межконфессиональные страсти.

Черчилль выслушивал аргументы Маунтбеттена с полузакрытыми глазами и непроницаемым видом – ни дать ни взять Будда, погруженный в трансцендентальную медитацию; никакие описания хаоса, массовых беспорядков, потери управления не пробуждали в нем сколько-нибудь заметных чувств.

Однако Маунтбеттен вывез из Шимлы аргумент, способный затронуть какие-то струны в душе старого политика: обещание Конгресса признать Индию доминионом в случае, если статус будет предложен без проволочек. И он мастерскими штрихами обрисовал перспективу, в которой лютейшие враги империи соглашаются остаться в Содружестве. Черчилль оживился: его драгоценная империя распадается и умирает, но какие-то следы все же остаются. Сохраняется толика старой Индии, где он прожигал дни своей романтической юности. Больше того, часть связей с Великобританией, которые Черчилль от всего сердца полагал необходимыми для благополучия Индии в будущем, при таком раскладе удалось бы сохранить.

Но вскоре Черчилль заподозрил неладное. Закреплена ли договоренность на бумаге? Маунтбеттен сообщил, что привез письмо от Неру, где сказано, что Конгресс примет статус доминиона при условии, что он будет предложен немедленно. Документ находится у Эттли.

А что же извечный заклятый враг, Ганди?

Ганди, признал Маунтбеттен, все еще непредсказуем. Потенциально он представляет собой серьезную угрозу. Но есть надежда, что, даже если ситуация обострится, с помощью Неру и Пателя его можно будет обойти.

Черчилль грозно взирал на посетителя с кровати: он размышлял, пожевывая кончик сигары.

И наконец заявил: если индийские партии ратифицируют проект формально и публично, Маунтбеттена поддержит “вся страна”, и он, Черчилль, прикажет консерваторам вместе с лейбористами как можно скорее протащить через парламент все необходимые меры – пожалуй, это можно сделать даже до летних каникул. Индия станет независимой в течение считанных недель, а не месяцев. Возможно, даже дней.

Нью-Дели, май – июнь 1947

Густые, темные столбы дыма, будто от погребальных костров, поднимались в небо по всему субконтиненту. Правда, ни сандаловым деревом, ни маслом гхи тут не пахло: зажженные в страшной спешке огни окружали не родственники с траурными мантрами, а бесстрастные британские бюрократы. В топку шли бумаги – четыре тонны отчетов, папок и докладных записок. По приказанию сэра Конрада Корфилда в горстку пепла превращали самые жуткие подробности колоритной индийской истории – хроники пороков и скандалов, сотрясавших индийские княжества за время правления пяти поколений махарадж. Записи, которые тщательно велись и архивировались представителями колониальной администрации, в руках независимых индийских и пакистанских чиновников могли превратиться в инструмент шантажа – что отчасти и имели в виду англичане, когда затевали эти хроники.

Не имея возможности обеспечить своим махараджам будущее, Корфилд вознамерился защитить их прошлое. Он договорился с правительством Эттли об уничтожении архивов. Вернувшись в Дели, Корфилд разослал по резидентам и политическим советникам приказ сжечь все бумаги, которые касались частных дел подведомственных им властителей. Он первым показал пример, устроив под окнами кабинета костер из содержимого двухфутового сейфа, ключ от которого хранил при себе и никогда с ним не расставался. Материалы за сто пятьдесят лет – самые смачные скандалы из княжеской жизни – дымом развеивались в воздухе; пепел от этого костра разлетался по крышам и мостовым Дели. Узнав о происходящем, Неру немедленно выразил протест против уничтожения бесценного национального наследия.

Однако было уже поздно. В Патиале, Хайдарабаде, Индоре, Майсуре, Бароде, на родине Ганди в Порбандаре, на берегах Аравийского залива, в гималайском Читрале и в знойных джунглях вокруг Кочина британские чиновники уже предавали огню сплетни целой эпохи.

Описания альковных похождений некоторых князей были настолько объемистыми, что их хватало на поддержание пламени в течение многих часов. Например, один из рампурских навабов поспорил со своими сиятельными соседями, кто из них за год лишит невинности больше девственниц. Доказательством должны были служить золотые кольца, которые незамужние девушки носят в носу. Наваб отправил своих придворных на розыски: они прочесывали деревни, как загонщики – перелески с фазанами. В итоге пари было выиграно. К концу года у наваба набралось несколько фунтов золота из переплавленных носовых колец.

Хайдарабадский низам сочетал интерес к фотографии и порнографии, и в результате у него собралась самая обширная в стране коллекция порнографических изображений. Ради ее пополнения пожилой низам спрятал в стенах и потолках автоматические камеры, которые документировали все, что происходило в помещении. Камеры имелись даже в ванных комнатах при гостевых спальнях. Серия снимков, где облегчались сильные и не очень сильные мира сего, занимала в коллекции почетное место.

Самый свежий сюжет в папке, посвященной этому властителю, имел отношение к его сыну: британский резидент пытался выяснить, насколько его сексуальная ориентация соответствует государственным обязанностям будущего низама. Со всей возможной тактичностью англичанин постарался намекнуть сиятельному отцу о дошедших до его сведения слухах: говорили, что юный принц не проявляет должного интереса к принцессам. Низам призвал наследника, а затем приказал доставить самую соблазнительную обитательницу гарема, при помощи которой наследник прямо на глазах у изумленного и протестующего чиновника должен был незамедлительно опровергнуть подлые и гадкие сплетни, согласно которым он якобы не в состоянии продолжить род.

Пламя, пожиравшее архивы, связанные с махараджей Кашмира, поглотило следы одного из самых неприглядных скандалов межвоенного времени. Пылкий наследник престола был застигнут с поличным в лондонском “Савое” человеком, который, по всей видимости, приходился законным супругом чаровнице в княжеской постели. На самом деле Хари Сингх оказался жертвой шайки мошенников, которые путем шантажа порядком опустошили его личный счет, а тем самым – и кашмирскую государственную казну. Все это всплыло, когда настоящий муж прекрасной леди обратился в полицию с жалобой: он счел, что не был в достаточной мере вознагражден за использование супруги. Пришлось заводить дело. Несчастный наследник фигурировал там как “м-р А.”, но все равно испытанные треволнения навеки отвратили его от женщин. Хари Сингх вернулся в Кашмир и приступил к исследованию новых сексуальных горизонтов за компанию с прелестными подданными мужского пола. Его подвиги прилежно протоколировались колониальными чиновниками. Теперь они растворялись в гималайских небесах, подгоняемые свежим ветром из Шринагара.

Из всех скандалов, поглощаемых пламенем по приказу сэра Корфилда, самый неприятный осадок оставило сорокалетнее правление властителя одного небольшого раджастханского княжества с 800 тысячами населения. Махараджа Алвара был настолько образован и обаятелен, что вице-короли один за другим предпочитали закрывать глаза на его выходки. Он считал себя воплощением бога Рамы и носил черные шелковые перчатки, чтобы защитить себя от пагубного соприкосновения с бренной плотью – включая и руку короля-императора, которую махараджа отказался пожимать. Целый консилиум теологов был нанят, чтобы рассчитать размер тюрбана Рамы и изготовить точную копию.

Обладая всей полнотой земной власти и претензией на власть божественную, махараджа Алвара ничем себя не ограничивал. Один из самых метких стрелков континента, он развлекался, приманивая тигров на детей. Конфискуя младенцев у подданных, он уверял, что всадит пулю тигру в голову прежде, чем хищник успеет подрать приманку. Вдобавок владетельный князь отличался особо извращенными гомосексуальными наклонностями и превратил свою опочивальню в военную академию, через которую проходил всякий претендент на звание офицера алварской армии. Получив желанный чин, они обязаны были принимать участие в оргиях, которые порой заканчивались мучительной смертью одного из участников.

Всему этому произволу пришлось положить конец при лорде Уиллингдоне, когда махараджа совершил два непростительных поступка. Первый имел место во время приема в вице-королевском дворце. Владыку Алвара посадили рядом с леди Уиллингдон, которая весь вечер восхищалась бриллиантом у него на пальце. Махараджа снял перстень, чтобы вице-королева могла его как следует рассмотреть.

Интерес леди Уиллингдон отнюдь не был бескорыстным: традиция предписывала махарадже преподнести полюбившийся предмет в подарок вице-королю или вице-королеве. Так леди Уиллингдон, чей восхищенный взгляд становился особенно выразительным, когда падал на драгоценные камни, собрала за годы правления немалую коллекцию украшений. Вот и теперь она примерила кольцо алварского махараджи, полюбовалась и передала обратно владельцу.

Махараджа потихоньку велел подать ему чашу для омовения рук и на глазах у изумленной публики тщательно смыл с кольца все следы прикосновений вице-королевы, после чего надел перстень обратно на палец.

Но самое чудовищное, непростительное в глазах британских благодетелей преступление было совершено на поле для конного поло. Возмутившись непослушанием одного из пони, между таймами владыка Алвара велел облить его керосином и самолично поджег. Вопиющий случай жестокого обращения с животными перевесил менее публичные случаи жестокого обращения с половыми партнерами, которые, впрочем, тоже частенько заканчивались смертельным исходом. Махараджу Алвара сместили с престола и отправили в ссылку.

Его случай был скорее исключением, чем правилом, но трения между пуритански настроенными колонизаторами и их экстравагантными вассалами случались нередко. Прослышав, что британского резидента в Бароде – ничем не выдающегося, на взгляд местного махараджи, невзрачного полковника – удостоили такого же артиллерийского салюта, как самого махараджу, властитель Бароды заказал пушки из чистого золота, чтобы сделать свой салют более царственным. Взбешенный резидент в ответ отправил в Лондон отчет об упадке морали во дворце и обвинил махараджу в том, что обитательницы гарема находятся у него в рабстве.

Тогда махараджа созвал своих лучших астрологов и мудрецов и спросил, как лучше избавиться от неуместного полковника и под каким созвездием следует осуществить план. В итоге было решено отравить резидента бриллиантовым порошком. Из сокровищницы доставили камень размером с желудь, достойный полковничьего ранга, и астрологи стерли его в порошок.

Это неудобоваримое снадобье было подмешано полковнику в ужин, но к задуманному результату не привело, поскольку несчастный резидент с острой болью в животе был доставлен в больницу, где ему тут же промыли желудок. Однако покушение против официального лица невозможно было оставить без ответа. Судей не впечатлили заверения брахманов в том, что необходимые для реинкарнации полковничьей души ритуалы были совершены со всем подобающим тщанием, не подействовало и свидетельство ювелира о том, что размер бриллианта “в точности соответствовал рангу британского полковника”. Махараджу Бароды сместили с престола и отправили в изгнание за непригодность к управлению государством, подчиненным британской короне.

За изгнание друга решил отомстить махараджа Патиалы. Когда вице-король, подписавший указ о ссылке, прибыл к нему с визитом, владыка Патиалы велел канонирам, которые должны были произвести положенный представителю его императорского величества салют из 31 орудия, заложить столько пороха, чтобы звук был “не громче, чем от детской хлопушки”.

Уничтожение всех этих архивных дел было не единственным результатом поездки Корфилда в Лондон. Со всех концов Индии в Дели стали поступать письма от правителей, извещавших колониальную администрацию, что соглашения, регулировавшие работу британских железных дорог, телеграфа, почты и прочих служб на их территории, в ближайшем будущем окажутся расторгнуты. То был тактический ход, призванный сыграть на руку махараджам, когда дойдет до дела, но перспектива вырисовывалась неприглядная: страна, где поезда и письма толком не ходят и невозможно передать сообщение из одного места в другое.

* * *

Тусклые глаза Роберта Клайва взирали с гигантского портрета на семерых индийских политиков, собравшихся в кабинете вице-короля. Представители 400 миллионов жителей Индии – тех самых, кого Ганди называл “жалкими образчиками рода человеческого с потухшими глазами”, – 2 апреля 1947 года один за другим заходили в кабинет, чтобы ознакомиться с актами, которые вернут им власть над субконтинентом. Вице-король лично доставил бумаги из Лондона всего двое суток назад; под ними имелись все положенные печати и подписи кабинета министров.

Один за другим индийцы рассаживались у круглого стола: представители Конгресса – Неру, Патель, председатель партии Ачарья Крипалани; представители Мусульманской лиги – Джинна, Лиакат Али Хан, Раб Ништар. Балдев Сингх был уполномочен выступать от лица шести миллионов человек, которых происходящее касалось самым непосредственным и трагическим образом, – от лица сикхов.

У стены сидели два главных советника Маунтбеттена – барон Исмей и сэр Эрик Мьевиль. Место в центре занял сам вице-король. Официальный фотограф запечатлел собравшихся для истории. Затем, в тишине, которую нарушало только нервное покашливание, секретарь разложил перед всеми папки с проектом раздела Индии.

Впервые с момента своего приезда в Дели Маунтбеттен вынужден был сменить дипломатическую стратегию – отказаться от разговоров тет-а-тет и устроить конференцию в формате круглого стола. Но говорить он намеревался сам. Совещание не должно превратиться в открытую дискуссию, которая того и гляди обернется ожесточенной перебранкой.

Он начал с того, что за последние пять лет не раз принимал участие в судьбоносных совещаниях, определявших ход войны. Но ни одно из решений не может сравниться по важности и влиянию на дальнейшие судьбы человечества с тем, которое предстоит принять им.

Маунтбеттен вкратце очертил суть переговоров, проведенных им с момента прибытия в Дели, и подчеркнул, сколь важно в сложившейся ситуации избежать любых проволочек.

Затем он для протокола (и для истории) официально в последний раз спросил Джинну, согласен ли он на план действий, предложенный ранее правительственной комиссией Криппса, который позволил бы сохранить Индию как единое государство. Джинна торжественно ответил отказом.

Тогда Маунтбеттен перешел к основному пункту повестки дня и в общих чертах обрисовал свой план. Пункт о статусе доминиона, заслуживший одобрение Уинстона Черчилля, – cо стороны Англии не попытка во что бы то ни стало удержаться в Индии, а гарантия, что Британия готова оказывать помощь, если таковая в будущем понадобится. Тут он напомнил о ситуации в Калькутте и о том, через что предстоит пройти сикхам.

Однако он не собирался просить их идти против совести. Принципиально важно: с планом следует соглашаться лишь в том случае, если они настроены на мирное сотрудничество и готовы поклясться, что предложенные меры не принесут нового кровопролития.

Он предлагал вновь собраться на следующее утро и выражал надежду, что еще до полуночи все три договаривающиеся стороны – Мусульманская лига, Конгресс и сикхи – сообщат, готовы ли они переходить к реализации плана ради будущего Индии. Если они согласятся, то он сам вместе с Неру, Джинной и Балдевом Сингхом объявит о достижении соглашения по Всеиндийскому радио. Клемент Эттли подтвердит согласие Великобритании из Лондона.

– Господа, – заключил он, – я жду вашего ответа к полуночи.

Одна мысль омрачала радость Маунбеттена по поводу достигнутого в Лондоне и мешала смотреть в будущее с “невероятным оптимизмом”: а что, если “непредсказуемый Махатма Ганди” обернется против него?

Вице-король думал об этом с содроганием. Он искренне привязался к “жалкому воробышку” и с ужасом представлял себе, что случится, если вице-король, кадровый военный, вступит в противостояние с апостолом ненасилия по поводу будущего нации, которую Ганди символизировал в глазах всего мира. Но риск такого поворота событий был вполне реальный. Если Джинна не дал сбыться мечтам о сохранении Индии, Ганди вполне способен не дать сбыться планам ее раздела. С самого начала Маунтбеттен исподтишка старался привлечь на свою сторону партийное руководство, чтобы, если коса найдет на камень, попытаться нейтрализовать Махатму на краткий, но жизненно важный миг.

Задача решалась легче, чем он думал. “У меня было подозрительное чувство, – говорил Маунтбеттен, вспоминая то время, – что они все готовы были идти за мной против Ганди. Они надеялись, что я брошу ему вызов за них”.

Но, как прекрасно понимал Маунтбеттен, у непредсказуемого воробышка в распоряжении имелись более значительные силы, чем партийные лидеры, – сама партия. Миллионы ее членов, плативших по четыре анны взносов, его боготворили. Не стоило сбрасывать со счетов и его собственную удивительную способность пробуждать массы к действию. Если бы он захотел, минуя политиков, обратиться напрямую к народу, вице-королю с Неру и Пателем пришлось бы мериться силами с высшим духовным авторитетом.

Именно так, судя по публичным выступлениям, он и собирался поступить. В тот день, когда самолет Маунтбеттена вылетал из Лондона с самим вице-королем и его планом раздела на борту, Ганди воскликнул на вечернем молитвенном собрании: “И пусть запылает вся страна: мы не отдадим Пакистану ни пяди!” Но в душе он пребывал в смятении и сомнениях весь месяц – с тех пор, как исполком партии вынес свое заключение. Всем своим существом, всеми фибрами души он восставал против раздела. Но он чувствовал, что руководство Конгресса от него отдаляется, и впервые сомневался в народной поддержке.

Как-то раз утром, пока они вышагивали по делийским улицам, один из соратников сказал ему:

– Настал решающий момент, но вы не у дел. И вас, и ваши идеалы оттеснили на обочину.

– Увы, – горестно вздохнул Ганди. – Все с радостью возлагают цветы к моим портретам и статуям. Но следовать моим советам никто не хочет.

Спустя несколько дней Ганди случайно проснулся в полчетвертого – за полчаса до утренней молитвы. Он снова спал рядом с Ману – внучка будет делить с ним ложе до самой смерти. И вот теперь, лежа в темноте на соломенном тюфяке в хижине делийского подметальщика, Ману слушала, как он страдает от одиночества.

– Я остался совсем один, – жаловался он еле слышным шепотом. – Даже Неру с Пателем считают, что я не прав и мир восстановится, как только мы согласимся на раздел. Они думают, что на старости лет я выжил из ума. – Тут Ганди надолго умолк, потом вздохнул и прошептал: – А что, если они все правы? Если я один блуждаю впотьмах?

Снова воцарилось молчание, а потом с его губ сорвалась последняя фраза:

– Возможно, я до этого не доживу, но если зло, как я предчувствую, охватит Индию и поставит под угрозу ее независимость, пусть потомки знают, как мучительна была одна мысль об этом для моей старческой души.

“Старческую душу” ожидали в кабинете вице-короля 2 июня, спустя полтора часа после партийных лидеров, чтобы услышать самый долгожданный и самый важный из всех откликов с индийской стороны. Его тень неотступно витала на предыдущем совещании, от участия в котором он отказался, поскольку не занимал в Конгрессе никаких должностей. Трепеща при мысли о его приговоре, гадая, приведет ли непредсказуемый внутренний голос Ганди к неминуемому столкновению, Маунтбеттен ждал Махатму.

Ганди, со своей вечной маниакальной пунктуальностью, вошел в кабинет ровно в ту минуту, как золотые часы на столе у вице-короля тихо пробили 12.30.

Маунтбеттен вышел было из-за стола ему навстречу с улыбкой и радушным приветствием, но замер на полпути. Ганди поднес указательный палец правой руки к губам, как мать, успокаивающая ребенка. У вице-короля гора упала с плеч: “Слава тебе, Господи! День молчания!” – подумал он, оценив иронию судьбы.

Дело происходило в понедельник. Голос, который мог бы обратить нацию против Маунтбеттена, молчал, как молчал он по понедельникам вот уже много лет: в свое время Ганди дал обет раз в неделю соблюдать полную тишину, чтобы дать отдохнуть голосовым связкам. Маунтбеттен не получит ответа, которого ждал с таким нетерпением.

Усевшись в кресло, Ганди вытащил из складок набедренной повязки стопку засаленных старых конвертов и огрызок карандаша длиной не больше пары дюймов. Он никогда не выбрасывал бумагу попусту и лично разрезал конверты от приходящих писем, превращая их в аккуратные блокноты, которые исписывал от корки до корки своими каракулями. Когда Маунтбеттен изложил свой план, Ганди лизнул грифель и на обороте старого конверта начал писать свой непостижимый ответ на самое мучительное известие жизни. В итоге карандашные строчки заняли обороты пяти конвертов, и когда посетитель ушел, Маунтбеттен бережно сохранил их для потомства.

“Простите, не могу говорить, – написал Ганди. – Принимая решение молчать по понедельникам, я предусмотрел два исключения: переговоры с высокопоставленными лицами по срочным вопросам и визиты к больным. Но вы, полагаю, не хотите, чтобы я нарушал молчание. Есть одна или даже две темы, которые я бы хотел обсудить, но не сегодня. Если мы еще встретимся, я буду говорить”.

На этом Махатма вышел из кабинета.

В длинных коридорах вице-королевского дворца было темно и тихо, и только по ковровым дорожкам, будто призраки, то и дело проскальзывали слуги в белой форме со срочными поручениями. Но в кабинете Луиса Маунтбеттена все еще горел свет: шло последнее совещание этого кошмарного дня. Владелец кабинета смотрел на посетителя, “не веря своим ушам”. Конгресс в условленный срок заявил о своем согласии с проектом раздела. Так же поступили и сикхи. И вот теперь тот самый человек, ради которого все происходило; человек, чье упрямство и непреклонная воля довели Индию до раскола, – этот человек колебался. В каком-то смысле у Мухаммада Али Джинны тоже случился день молчания. Все, за что он боролся на протяжении четырех лет, находилось на расстоянии вытянутой руки, ожидая только одного – одобрения с его стороны. Но по какой-то загадочной причине Джинна не мог заставить себя произнести то самое слово, отказ от которого стал залогом его карьеры: “да”.

Закуривая новую сигарету от той, что еще дымилась у него в нефритовом мундштуке, и глубоко затягиваясь, Джинна повторял, что не готов давать ответ за всю Мусульманскую лигу, пока проект не будет представлен партийному бюро, а на то, чтобы собрать его членов в Дели, уйдет не меньше недели. Маунтбеттена захлестнуло раздражение, накопленное за время общения с Джинной. Просто поразительно! Ведь он только что получил свой треклятый Пакистан! Смирились даже сикхи! Ему дали все, за что он боролся, и вот теперь, в самый последний момент, он готов разрушить дело жизни только потому, что поразительным образом оказался не в состоянии произнести короткое слово “да”.

Меж тем заручиться его согласием было абсолютно необходимо. Эттли в Лондоне уже находился на низком старте: оставалось меньше суток до часа, назначенного для его исторического выступления в палате общин. Он, Маунтбеттен, гарантировал кабинету министров, что план сработает, что больше ничего не придется радикально менять, как после разговора с Неру в Шимле; что в этот раз ничто не помешает индийским лидерам ратифицировать проект. Он с огромным трудом уломал и умаслил Конгресс, чтобы там согласились на раздел с Пакистаном. Даже Ганди – по крайней мере на время – дал себя обойти. Если промедлить еще немного, если возникнет хоть тень подозрения, что Джинна пытается хитростью выманить еще какую-нибудь уступку, – все возведенное с таким трудом сооружение рухнет в одночасье.

– Мистер Джинна, – произнес Маунтбеттен. – Если вы полагаете, что я могу заморозить ситуацию на неделю, пока вы собираете своих адептов в Дели, вы, вероятно, сошли с ума. Вы ведь понимаете: дело тянулось слишком долго, мы дошли до точки кипения. Вы получили свой Пакистан, хотя в такой исход событий еще недавно никто не верил. Вы, конечно, называете его “изъеденным молью”, но это Пакистан. Сейчас все зависит от того, заявите ли вы о своем согласии завтра вместе с остальными. Одобрение Конгресса зависит от вас. Если они заподозрят, что вы пытаетесь что-то утаить или еще немного потянуть, они отзовут свое согласие и случится большая беда.

– Нет-нет, – возразил Джинна, – все надо делать по правилам, в конституционном порядке! Ведь я не могу говорить за всю Мусульманскую лигу!

– Послушайте, мистер Джинна, – парировал Маунтбеттен ледяным тоном, едва сдерживаясь, чтобы не дать выход нарастающему раздражению. – Вот только не надо морочить мне голову. Вы можете дурить весь остальной мир, но не думайте, будто я не понимаю, что к чему в Мусульманской лиге!

Однако Джинна уперся: надо действовать по правилам!

– Знаете, что, мистер Джинна, – проговорил Маунтбеттен. – Я вам не дам сорвать ваш собственный план. Просто не могу допустить, чтобы ваша долгая борьба пошла насмарку. И потому готов одобрить план от вашего имени. Завтра, когда все соберутся, я скажу, что получил ответ от Конгресса – они согласны, но с несколькими оговорками, которые я готов учесть. Сикхи согласны. А накануне вечером, продолжу я, мы с господином Джинной мило поболтали, обсудили все пункты, и господин Джинна заверил меня, что и он согласен с предложенным планом действий. Тут, – продолжил вице-король, – я повернусь к вам. Вам не нужно будет выступать. Не нужно, чтобы Конгресс вызывал вас на откровенность. Вам останется сделать только одно: кивните. Покажите, что вы подтверждаете мои слова. Если вы не кивнете – значит, дело кончено, я ничем больше не смогу вам помочь. Все рухнет. И это не угроза, это предсказание. Если вы не кивнете, от меня больше не будет никакого толка, вы потеряете свой Пакистан и, как по мне, сможете отправляться ко всем чертям.

Встреча, на которой индийские лидеры должны были официально принять предлагаемые условия, началась в точности так, как наметил лорд Луис. Вице-король обрек партийных руководителей на несвойственное им молчание: он вел собрание сам и в основном говорил за них. Как он и предполагал, произнес Маунтбеттен, у каждой из трех партий нашлись свои оговорки, и он благодарен собравшимся, которые сочли возможным поделиться с ним своими соображениями. Однако Конгресс выразил согласие, как и представитель сикхов. Под конец вечера у него состоялась долгая и плодотворная беседа с господином Джинной, который заверил, что план представляется ему приемлемым.

Произнося эти слова, он повернулся вправо, где сидел Джинна, однако как тот отреагирует, предугадать никому было не дано. Капитан “Келли” и верховный главнокомандующий, у которого японцы окружили и отрезали целый корпус во время сражения при Импхале, утверждал, что “самый жуткий момент в жизни” у него случился именно тогда. В течение секунды, которая тянулась как вечность, он смотрел в непроницаемое, бесстрастное лицо Джинны. Наконец – медленно, протестуя каждой клеточкой своего тела, – Джинна возвестил о своем согласии едва уловимым кивком. Он наклонил голову не больше чем на сантиметр – самое малое расстояние, какое только могло обозначить его согласие.

И этот мимолетный, едва различимый жест решил судьбу государства с 45-миллионным населением. “Несбыточная мечта” о Пакистане становилась реальностью – каким бы географическим монстром он ни казался, как бы трудно ни проходило его рождение. Согласия, выраженного в такой форме, Маунтбеттену вполне хватило – теперь он мог продолжать. Прежде чем кто-либо из семерых собравшихся сумел открыть рот, чтобы напоследок усомниться или возразить, он объявил, что отныне предложенный проект принимается за основу для урегулирования индийского вопроса.

Когда до присутствующих начал доходить масштаб принятого решения, Маунтбеттен сделал следующий продуманный ход: перед каждым из семерых положили документ из 34 страниц, отпечатанных через один интервал. Последнюю копию вручили вице-королю, который схватил папку обеими руками, поднял над головой и шваркнул об стол. Под резкий хлопок бумаги по дереву Маунтбеттен огласил название документа: “Административные вопросы, вытекающие из раздела Индии”.

То был подарок на крестины, подготовленный Маунтбеттеном и его подчиненными: пособие по решению стоявшей перед ними грандиозной задачи. Занудным бюрократическим языком в документе описывались все катастрофические последствия сделанного выбора. Ни один из семерых не был хоть сколько-нибудь готов к тем ошеломляющим перспективам, которые открывались по мере чтения. Предстояло разбираться с проблемой таких масштабов, каких история человечества еще не видывала; охват ее с трудом поддавался осмыслению даже при самом богатом воображении. Им предстояло распутывать сети, сплетенные за три столетия совместного существования; разбирать на запчасти три столетия технического прогресса. Деньги в банках; марки на почтамтах; книги в библиотеках; долги; активы; третья в мире по протяженности железная дорога; тюрьмы; заключенные; чернильницы; метлы; научные институты; больницы; университеты; учреждения; невероятное количество самых разнообразных вещей, которые теперь предстояло разделить.

Потрясенное молчание воцарилось в кабинете: семь человек впервые осознавали, что им предстоит. Маунтбеттен тщательно срежиссировал эту сцену – и они отреагировали именно так, как он рассчитывал. Было бы даже смешно, если бы дело не обстояло так серьезно, признавался он потом приближенным. Он поставил перед этими семерыми настолько сложную задачу, что мог быть уверен: ее решение не оставит им ни времени, ни сил на упреки в последние отведенные им недели совместной жизни.

Ганди получил известие о принятом решении во время вечернего омовения ног, после прогулки. Пока одна из учениц массировала ему ноги камнем, вторая ворвалась в комнату с новостями о встрече вице-короля с партийным руководством. При ее словах печать печали легла на исхудалое лицо Махатмы. “Да хранит их Господь и да дарует им мудрость”, – вздохнул он, когда девушка договорила.

Вскоре после семи часов вечера 3 июня 1947 года четверка лидеров официально объявила из делийской студии Всеиндийского радио о своем решении разделить субконтинент на два независимых государства.

Маунтбеттен, как и полагалось по должности, выступал первым. Он был краток, уверен и сдержан. Следующим взял слово Неру: он говорил на хинди со скорбным лицом. “Великая судьба Индии” вершится “в муках”. Не скрывая собственных чувств, Неру, однако, предлагал согласиться с планом действий, который так огорчил его лично: “Без радости в сердце вверяю я вам этот проект”, – заключил Неру.

Дальше настала очередь Джинны. Его речь можно считать лучшим свидетельством грандиозности и несообразности дела его рук. Мухаммад Али Джинна не мог на доступном своим сторонникам языке объявить, что добился для них независимого государства. О том, что принято “судьбоносное решение” о создании на субконтиненте исламского государства, он сообщил по-английски, добавив в заключение: “Пакистан зиндабад!” – “Да здравствует Пакистан!”[89], после чего диктор зачитал перевод выступления на урду.

Апостол ненасилия вновь обрел голос на следующий день после формального одобрения вице-королевского проекта. Закончилась краткая передышка, данная Маунтбеттену судьбой из-за дня тишины. Вскоре после полудня 4 июня Маунтбеттен получил срочное сообщение: на вечернем молитвенном собрании Ганди намерен выступить против руководства Конгресса и осудить принятый проект. Маунтбеттен немедленно отправил к Махатме гонца, чтобы просить о встрече.

В шесть вечера Ганди вошел в вице-королевский кабинет. Молитвенное собрание начиналось в семь. На предотвращение грядущей катастрофы у Маунтбеттена оставалось меньше часа. Было сразу видно, что Махатма чрезвычайно взволнован. Скукожившись в кресле, “как птица со сломанным крылом”, Ганди повторял еле слышным голосом: “Это ужасно, совершенно ужасно!”, а рука его бессильно поднималась и опускалась.

Маунтбеттен понимал, что в таком состоянии Ганди способен на что угодно. Но публичное осуждение проекта будет иметь драматические последствия. Неру, Патель и прочие партийные лидеры вынуждены будут во всеуслышанье отречься либо от Ганди, либо от плана раздела. Поклявшись задействовать все аргументы, какие только способно породить его богатое воображение, Маунтбеттен для начала признался Ганди, что он понимает и разделяет его чувства: ведь единой Индии, ради которой положена вся жизнь, в итоге не станет.

И тут его осенило. Газеты пишут о “плане Маунтбеттена”, произнес он, но ведь на самом деле это “план Ганди”. Ведь именно Ганди выдвинул все заложенные в проект основные идеи. Махатма был озадачен.

Ведь именно Ганди, продолжал Маунтбеттен, предложил оставить выбор за народом Индии – так и будет. Будущее страны решат всенародно избранные провинциальные собрания: каждому из них предстоит голосовать за присоединение к Индии либо к Пакистану. Ганди убеждал англичан как можно скорее оставить Индию – и именно это произойдет благодаря статусу доминиона.

“Если каким-то чудом провинциальные собрания выступят за единство нации, вы получите то, о чем мечтали, – обхаживал Ганди вице-король. – Но если они на такое не готовы, не станете же вы переубеждать их силой!”

Маунтбеттен умолял и убеждал; он обратил на престарелого собеседника все свое легендарное обаяние, красноречие и харизму. Как говорили потом приближенные Ганди, он “заговаривал зубы и внушал свою мысль настолько мастерски, что автор «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей» мог бы ему позавидовать”. Ганди по-прежнему был категорически против раздела Индии, но пылкое выступление вице-короля сбило его с толку. К семидесяти восьми годам, оказавшись в разладе с руководителями собственной партии, он впервые за тридцать лет начал сомневаться в своем влиянии на массы. В отчаянии и колебаниях он никак не приходил к правильному ответу и ждал, не проснется ли внутренний голос, который столько раз спасал его в самых безвыходных ситуациях. Но в этот июньский вечер внутренний голос молчал, и Ганди продолжали терзать сомнения. Надо ли, следуя собственным побуждениям и убеждениям, осудить проект раздела, даже ценой насилия и хаоса на всем субконтиненте? Или лучше прислушаться к красноречивым мольбам вице-короля?

Маунтбеттен еще развивал свои тезисы, когда Ганди вынужден был раскланяться: извиняясь, он сообщил, что никогда не позволяет себе опаздывать на молитвенные собрания.

Спустя каких-то полчаса, скрестив ноги на дощатом помосте посреди немощеной площади, Ганди огласил свой приговор собравшейся толпе неприкасаемых. Многие из них явились не столько помолиться, сколько лично услышать от проповедника ненасилия призыв к борьбе, яростное осуждение предложенного плана раздела. Но человек, не раз обещавший отдать собственное тело на растерзание, лишь бы сохранить единство родной страны, так и не обратился к ним с этим призывом.

Нет смысла винить в разделе вице-короля, сказал он. Лучше прислушайтесь к себе, к своим сердцам, и тогда вы поймете, что с нами произошло. Так маунтбеттеновский дар убеждения одержал самую трудную, самую важную победу.

Что касается Ганди, то многие в Индии так и не простили ему молчания, и немощному старику, чье сердце разрывалось при мысли о грядущем разделе, придется заплатить страшную цену за их горькое разочарование.

Никогда еще нарядный зал, построенный для заседаний индийских законодателей, не видывал подобного спектакля. Луис Маунтбеттен выступал без бумажки; он говорил так ясно, четко и властно, что умолкли даже самые ярые критики. Он сообщил Индии и миру, что значится в одном из важнейших метрических свидетельств человеческой истории: в подробностях огласил суть проекта, который ляжет в основу новейшего глобального объединения – третьего мира.

Пресс-конференция вице-короля устраивалась во второй и последний раз за время существования Британской империи. Три сотни корреспондентов советских, американских, китайских, европейских и индийских изданий самой разной религиозной, лингвистической и региональной принадлежности ловили каждое слово в монологе вице-короля.

Для Луиса Маунтбеттена эта пресс-конференция стала апофеозом, заключительным таинством, увенчавшим его достижения. За неполных два месяца он практически в одиночку совершил невозможное: вступил с индийским руководством в конструктивный диалог, наметил основы для соглашения, уговорил представителей индийской стороны принять его, склонил на свою сторону не только английское правительство, но и оппозицию, умело и с толикой удачи избежав подводных камней, рассыпанных на его пути. Наконец, он зашел в клетку к старому льву, убедил Черчилля втянуть когти и даже добился от него благословения.

Выступление Маунтбеттена завершилось под грохот аплодисментов. Настала череда вопросов – и даже тут бояться было нечего. “Ведь я сам через это прошел, – вспоминал он спустя много лет. – Я единственный, кто проделал все стадии этого пути, прожил каждую его минуту. У прессы впервые была возможность услышать человека, который полностью владел материалом”. И вдруг, когда шквал вопросов уже начал стихать, раздался голос какого-то индийского корреспондента. Ему достался последний вопрос – финальная деталь пазла, который Маунтбеттен собирал в течение полугода.

– Если все согласны, что дело не терпит проволочек и передача власти должна произойти безотлагательно, значит, день, когда это случится, уже назначен? – спросил он.

– Безусловно, – ответил вице-король.

Но корреспондент не унимался:

– И когда же?

Вице-король производил лихорадочные подсчеты в уме. Вообще говоря, дату он еще не определил, но понимал, что все должно произойти очень быстро.

“Нужно было ускоряться, – вспоминал он позднее. – Чтобы все шло по плану, требовалось принять законопроект до парламентских каникул. Мы по-прежнему находились на краю вулкана, перед нами была неразорвавшаяся бомба, и никто не знал, когда у нее вылетит чека”. Обгорелые тела из Кахуты мелькнули перед глазами Маунтбеттена, будто кадры из фильма ужасов. Он обязан был избежать катастрофы, иначе подобные трагедии захлестнут всю Индию. Надо было действовать оперативно. Трехтысячелетняя история и двухсотлетний британский мир могут закончиться кровавым хаосом – до него, по убеждению вице-короля, оставалось всего несколько недель.

Он взглянул поверх голов на переполненный зал заседаний. Все взгляды были обращены на него. Все замерли в молчаливом ожидании ответа – тишину нарушало лишь жужжание деревянных лопастей потолочного вентилятора. “Я должен был показать, что последнее решение за мной”, – вспоминал он позднее.

– Да, – произнес наконец вице-король. – Я назначил день передачи власти.

Пока он говорил, возможные даты все еще мелькали перед его мысленным взором, как цифры в рулетке. Начало сентября? Середина сентября? Середина августа? И вдруг рулетка остановилась; шарик, щелкнув, упал в сектор, который показался Маунтбеттену настолько идеальным, что решение было принято моментально. Эта дата связывалась у него с наивысшим личным триумфом – с днем, когда долгий переход через бирманские дебри завершился безоговорочной капитуляцией Японской империи. Какой день подходит для рождения новой, демократической Азии лучше, чем вторая годовщина японской капитуляции?

Голосом, чуть сдавленным от наплыва эмоций, покоритель бирманских джунглей и будущий освободитель Индии объявил:

– Окончательная передача всех властных полномочий в индийские руки состоится 15 августа 1947 года.

Внезапное решение Маунтбеттена самовластно назначить день независимости Индии произвело эффект разорвавшейся бомбы. Ни в палате общин, ни на Даунинг-стрит, ни в Букингемском дворце не подозревали, что Маунтбеттен готов столь стремительно опустить занавес над индийской драмой. Даже самые ближайшие соратники вице-короля в Дели не подозревали о его намерениях. Да что там – индийские лидеры, проведя с ним наедине много часов, не догадывались, что он проявит подобную решимость и прыть.

Однако самый сильный переполох вновь назначенная дата обретения независимости – 15 августа – вызвала среди тех, кто вершил судьбы миллионов индийцев более деспотично, чем англичане, Конгресс и махараджи, вместе взятые. Маунтбеттен совершил непростительный грех: он назначил день, не посоветовавшись с самой влиятельной оккультной силой в Индии – джйотишами, то есть астрологами.

Ни один народ в мире не подчинялся их диктату настолько тотально, как индийцы. Нигде больше их власть не распространялась с такой полнотой на все сферы жизни. При каждом махарадже, храме, даже при каждой деревне имелось по астрологу-другому, и они правили своей паствой железной рукой. Миллионам индийцев и в голову не могло прийти пуститься в путешествие, принять гостя, подписать договор, отправиться на охоту, надеть новое платье, купить украшение, подстричь усы, выдать дочь замуж или организовать собственные похороны, предварительно не спросив мнения астролога.

Угадывая божественную волю по картам звездного неба, астрологи присваивали себе власть над миллионами человеческих жизней. Детей, которых звездочеты объявляли рожденными под несчастливой звездой, сплошь и рядом бросали родители. Мужчины кончали жизнь самоубийством в час, предначертанный движением планет. Астрологи назначали благоприятные и неблагоприятные дни недели; к последним неизменно относились воскресенья и пятницы. Меж тем любой, кто взял бы на себя труд свериться даже не с гороскопом, а просто с календарем, мог без труда выяснить, что 15 августа 1947 года приходилось на пятницу.

Стоило только объявлению Маунтбеттена прозвучать в эфире, как астрологи по всей Индии ринулись составлять гороскопы. В священном городе Варанаси и многих других религиозных центрах юга поспешили объявить 15 августа днем настолько несчастливым, что Индии “целесообразнее было бы потерпеть британское владычество на день дольше, чем обречь себя на проклятие во веки веков”.

Свами Мадамананд из Калькутты, едва услышав дату, бросился к своим звездным картам. Он извлек огромную навамшу, состоящую из нескольких концентрических кругов, где были размечены дни и месяцы, лунные и солнечные циклы, движение планет, знаки Зодиака и положение 27 звезд, определяющих события на Земле. В центре этой конструкции находилась карта земного шара. Он поместил все круги в позицию, которую они должны занять 15 августа, и провел линии от Индии в центре карты к ее краям. Результат поверг его в ужас. Расчеты предвещали чудовищную катастрофу. 15 августа Индия окажется под зодиакальным знаком Мáкары, то есть Козерога, который по природе своей противостоит центробежным силам, то бишь разделу. Хуже того, этот день пройдет под влиянием Сатурна, одной из самых неблагоприятных планет, да еще в соединении с лунным узлом Раху, носящим презрительное прозвище “звезды без шеи”, – все проявления этого небесного тела считались зловещими по определению. С полуночи 14 августа до конца 15-го Сатурн, Юпитер и Венера будут находиться в девятом доме – Дхармабхава[90]. Подобно тысячам своих коллег, юный астролог оторвался от вычислений, потрясенный масштабом грядущей трагедии. “Что они натворили! Боже, что они натворили!” – воззвал он к небесам, чью волю привык толковать для простых смертных.

Невзирая на дисциплину, обретенную за долгие годы йоги, медитации и тантрических классов при ассамском горном храме, астролог просто не мог сдержаться. Схватив лист бумаги, он поспешил обратиться к человеку, который, сам того не осознавая, нес ответственность за небесную катастрофу.

“Ради всего святого, – писал он Маунтбеттену, – не объявляйте независимость Индии 15 августа. Если потом грянет засуха, наводнение, голод и резня, случится это только потому, что свободная Индия родилась в злосчастный день”.