Нью-Дели, май 1947

Слуга с тюрбаном на голове в почтительном молчании приближался к своему господину-великану, ступая босыми ногами по шкурам тигров, пантер и антилоп, устилавшим покои. Он нес к изголовью серебряный поднос, заказанный в Лондоне в 1921 году по случаю визита в Индию его высочества принца Уэльского. Позолоченный чайник источал благоухание особой смеси, которую дважды в месяц доставляли лондонским рейсом из “Фортнума и Мейсона” вместе с положенными к чаю печеньями. По стенам и углам комнаты красовались бесчисленные звериные головы и серебряные кубки: свидетельства блестящего – как и подобает истинному джентльмену – владения длинноствольной винтовкой, клюшкой для конного поло и крикетной битой.

Слуга поставил поднос на столик у кровати и склонился перед хозяином. Тот был сикхом – черная борода, аккуратно обернутая шелковой сеткой, окружала его невозмутимое лицо, будто ажурный воротник из черного дерева.

– Утренний чай подан, – почтительно прошелестел слуга.

Двухметровая фигура на кровати потянулась с истинно кошачьей грацией и спустила ноги на пол. Из тени тут же выступил еще один слуга, чтобы накинуть на мускулистый торс шелковый халат. Его всемилостивейшее высочество, Ядавиндра Сингх, махараджа Патиалы, протер глаза и начал новый день.

Ядавиндра Сингх возглавлял удивительное политическое образование, равного которому мир не знал ни до, ни после, – Индийскую княжескую палату. В то майское утро, спустя почти два года после Хиросимы и окончания сотрясшей мир войны, 565 махараджей, навабов, раджей и прочих сиятельных особ обладали безраздельной наследственной властью в общей сложности над третью индийских земель и четвертью населения субконтинента. При англичанах существовало две Индии: та, что централизованным образом управлялась из Дели, и та, что принадлежала князьям и жила своей отдельной жизнью.

Такая анахронистическая ситуация восходила к эпохе хаотических завоеваний: правителям, принимавшим англичан с распростертыми объятиями или же, наоборот, оказывавшим серьезное сопротивление на поле боя, дозволялось оставаться на престоле, при условии, что они признавали господство британской короны. Положение закреплялось серией индивидуальных договоров с каждым государством: соглашаясь с “верховенством” короля-императора и уступая ему (в лице вице-короля в Нью-Дели) внешние дела и оборону, взамен они получали право единолично распоряжаться в пределах своих границ.

Наделы некоторых князей – например, низама Хайдарабада или махараджи Кашмира – были вполне сопоставимы по размеру и населению с европейскими странами. Другие – подобно тем, что ютились на полуострове Катхиявар недалеко от Бомбея, – жили в конюшнях и управляли владениями площадью не больше лондонского Риджентс-парка. В это сообщество входили богатейшие люди на планете и бедняки, у которых не было за душой ничего, кроме коровьего пастбища. Территории четырехсот с лишним князей не превышали двадцати квадратных миль. Многие из них разбирались в государственном управлении получше британцев, но были и мелкие деспоты, которые пускали казну по ветру, потакая собственным прихотям, и нимало не заботились о благосостоянии подданных.

На одного правителя приходилось в среднем 11 титулов, 5,3 жены, 12,6 ребенка, 9,2 слона, 2,8 личных вагона, 3,4 “роллс-ройса” и 22,9 убитых тигра, но все они, вне зависимости от своей политической ориентации, весной 1947 года представляли серьезную проблему. Ни одно решение индийского уравнения не сработает, если не удастся разобраться вдобавок еще и с ними.

Для Ганди, Неру и Конгресса ответ был самоочевиден. Всех этих правителей надлежало сместить, а их земли включить в состав единой и независимой Индии. Но вряд ли такое решение пришлось бы по вкусу Ядавиндре Сингху и иже с ним. Патиала – одно из самых богатых княжеств в Индии – располагалась в самом сердце Панджаба, под охраной армии размером с пехотную дивизию, у которой на вооружении состояли современные танки “Центурион”. В случае необходимости Сингх вполне мог постоять за себя.

Так что глава Княжеской палаты за утренним чаем был погружен в тягостные размышления. Впрочем, ему было известно кое-что, о чем вице-король не подозревал: в шести тысячах миль от его панджабских владений, в Лондоне, существовал человек, который отчаянно пытался спасти его и его собратьев от того будущего, на которое их обрек Неру со своими социалистами-конгрессистами.

* * *

Человек этот был не махараджей, а англичанином, но его визит в Лондон с вице-королем не согласовывался. Сэр Конрад Корфилд был сыном миссионера и наглядно демонстрировал на своем примере огромные возможности и в то же время огромные слабости британской колониальной администрации. Большую часть жизни Корфилд прослужил в разных индийских княжествах – они-то для него и составляли Индию. Благо князей, с его точки зрения, приравнивалось к благу всей страны, а их врагов, Неру и конгрессистов, он ненавидел не менее, а то и более рьяно.

К маю 1947 года Корфилд занимал должность советника вице-короля по внутриполитическим вопросам – как раз он и отвечал за исполнение тех полномочий, которые князья уступали королю-императору. У Маунтбеттена, с момента прибытия погруженного в улаживание конфликта между Конгрессом и Мусульманской лигой, не хватало времени на дела Корфилда и его подопечных. Корфилда это не смущало, зато настораживала все более тесная дружба начальства с Неру. Корфилд отправился в Лондон, чтобы найти для махараджей более выгодное решение, чем то, какое, по его расчетам, намеревался предложить Маунтбеттен. Сэр Конрад излагал свое дело в помещении, специально приспособленном для индийских особ королевских кровей. В восьмиугольный кабинет министра по делам Индии, со времен Джона Морли известный как “золотая клетка”, вели с разных сторон две абсолютно одинаковых двери. Таким образом, два махараджи одного ранга могли одновременно приблизиться к столу министра, и ни одному не приходилось уступать первенство другому.

Корфилд в энергичной и убедительной манере изложил свои тезисы хозяину кабинета, графу Листоуэлу. Индийские князья уступали свои полномочия британской короне, а не кому-либо еще. Как только Индия обретет независимость, эти полномочия должны быть им возвращены, и уже тогда они сами смогут выбирать, присоединяться ли им к Индии или к Пакистану, а может, и вовсе сохранять независимость. Любое иное решение станет нарушением договоров, которые они заключали с Великобританией.

В строго юридическом смысле Корфилд был прав. Но на деле у его интерпретации могли быть чудовищные последствия. Если все пойдет так, как умолял в своей пылкой речи Корфилд, независимая Индия рассыплется на куски даже более мелкие, чем мог вообразить Неру в Шимле.

* * *

Киплинг некогда утверждал: махараджи даны нам Провидением ради зрелищ – ради ослепительных картин, где фигурировали мраморные дворцы, тигры, слоны и драгоценности. Могущественные и покорные, богатые и бедные – они представляли собой удивительное племя, источник бесчисленных легенд о той Индии, которой вот-вот предстояло исчезнуть. Предания об их злодеяниях и заслугах, причудах и тратах, чудачествах и выходках обогащали фольклор и завораживали весь падкий на экзотику мир[82]. Их век подходил к концу, но без них мир станет гораздо скучнее.

Легенды, которыми овеяны индийские властители, были порождены сравнительно немногими из их числа – теми, у кого хватало богатств, времени и желания на осуществление самых невероятных фантазий. Этим экстравагантным господам был присущ ряд всепоглощающих страстей: охота, автомобили, спорт, дворцы и гаремы занимали в их жизни заметные места, но лучшими друзьями любого уважающего себя махараджи были все-таки бриллианты.

Правитель Бароды был практически помешан на золоте и драгоценных камнях. Его парадный наряд был соткан из золотых нитей, которые поставлялись ко двору одной-единственной семьей мастеров. Они отращивали длинные-предлинные ногти, подпиливали их и использовали вместо гребня, чтобы, расчесывая пряжу, добиваться идеально ровного плетения.

В его коллекцию камней входил седьмой в мире по величине алмаз “Звезда юга”, а также бриллиант, подаренный Наполеоном III императрице Евгении, но главной ценностью в его сокровищнице была коллекция шпалер, целиком и полностью сотканных из жемчужных нитей, в которые были искусно вплетены изысканные узоры из рубинов и изумрудов.

Махараджа Бхаратпура мог похвастаться еще более удивительной коллекцией: он собирал шедевры из слоновой кости. На изготовление каждого у целой семьи мастеров уходило по нескольку лет: резьба по бивням – дело на редкость скрупулезное. Самый крупный в мире топаз сверкал, будто глаз циклопа, на тюрбане махараджи Капуртхалы – он был из сикхской династии. Абрикосовые переливы центрального самоцвета оттеняло три тысячи бриллиантов и изумрудов. Баснословные богатства махараджи Джайпура были зарыты в пещере, охрана которой набиралась из особо воинственного раджпутского племени. Каждый властитель мог спуститься туда только раз в жизни – чтобы отобрать камни для своего царствования. Например, там хранилось ожерелье из трех рядов рубинов размером с голубиное яйцо и трех гигантских изумрудов; самый крупный из них весил 90 карат.

В коллекции еще одного сикха, того самого махараджи Патиалы, имелось жемчужное ожерелье, застрахованное у Ллойда на миллион долларов. Но самым удивительным предметом в этой сокровищнице был пластрон из 1001 бриллианта чистейшей воды. Раз в год властителям Патиалы полагалось являться перед подданными в обнаженном виде, облаченными лишь в этот нагрудник, с эрегированным членом наперевес: обычай просуществовал до самого начала XX века и считался своеобразной светской интерпретацией шивалингама – фаллического символа бога Шивы. Махараджа расхаживал туда-сюда, а подданные радостно аплодировали как размеру сиятельного детородного органа, так и его магическим способностям – считалось, что от него исходят магические волны, способные изгнать из Патиалы всех злых духов.

Одному махарадже Майсура китайский мудрец поведал, что лучший в мире афродизиак – это толченые бриллианты. Досадное открытие привело к стремительному опустошению государственной казны: драгоценные камни сотнями стирались в порошок на княжеских мельницах. Танцовщиц, ради которых готовилось чудодейственное зелье, возили по всему княжеству на слонах, чьи бивни были инкрустированы рубинами, а уши украшены слоновьими серьгами с немногими сохранившимися алмазами.

Но и они меркли перед слоном махараджи Бароды – столетним гигантом, чьи огромные бивни пронзили двадцать противников за двадцать боев. Он был раззолочен с ног до головы: упряжь, паланкин, чепрак – все было из чистейшего золота, а с каждого уха свисало десять золотых цепей – по числу побед – ценой 25 тысяч фунтов каждая.

Властительные особы в Индии предпочитали передвигаться на слонах не только в легендах, но и в реальной жизни: ведь слон, рожденный из руки Рамы[83], – символ устойчивости миропорядка, столп, на котором держатся небеса и облака. Раз в год, скрепляя свой союз с силами природы, махараджа Майсура простирался ниц перед самым крупным слоном в своем стаде.

Положение правителя определялось числом, размером и возрастом животных в слоновнике. Пожалуй, с тех пор, как Ганнибал перешел через Альпы, мир не видывал столько слонов, сколько во время праздника Дуссера в том же Майсуре. По улицам шествовали тысячи животных в покрывалах, сотканных из свежих цветов и унизанных золотом с драгоценными камнями. Самому сильному из них доставалась честь нести на себе золотой трон с сиденьем из шитого золотом бархата, над которым покачивался зонт – символ власти государя. За ним следовали два других слона, украшенных таким же образом, но с пустыми паланкинами. Стоило им показаться, как толпа почтительно умолкала. Считалось, что в пустых паланкинах едут духи сиятельных предков.

В Бароде праздничные гулянья неизменно сопровождались слоновьими боями. Это совершенно жуткое зрелище: подобно тому как пикадоры раззадоривают быков пиками, слонов приводили в ярость, втыкая им в бока копья, а потом выпускали друг против друга. Земля сотрясалась под их шагами, а небо содрогалось от их рева; схватка продолжалась до тех пор, пока один из бойцов не падал мертвым.

Раджа Дхенканала на востоке Индии ежегодно развлекал тысячи своих гостей не менее впечатляющим, но значительно менее кровавым зрелищем – публичным совокуплением двух отборных обитателей своего слоновника.

В Гвалиоре к наступлению нового века махараджа решил заказать в Венеции люстру с таким расчетом, чтобы она оказалась больше самого главного светильника в Букингемском дворце. Правда, ему напомнили, что крыша может и не выдержать такого веса. Тогда он велел с помощью специально сконструированного крана подтянуть на крышу самого тяжелого слона, и когда потолок под весом животного не проломился, махараджа заявил, что и с люстрой проблем не будет (и, как ни странно, оказался прав).

Изобретение автомобилей отодвинуло слонов на второй план – отныне их обязанности становились не транспортными, а скорее церемониальными. Первый кабриолет попал в Индию в 1892 году – французский “де-дион-бутон” выписал махараджа Патиалы; на его номерном знаке красовалась почетная историческая цифра “0”. Низам Хайдарабада пополнял свой автомобильный парк методом, делавшим честь его репутации великого эконома: стоило августейшему взгляду упасть на достойную интереса новинку автопрома, как владельца транспортного средства извещали, что его сиятельное высочество желает получить подарок. К 1947 году гараж низама был заполнен сотнями автомобилей, на которых он никогда не ездил.

Любимой игрушкой индийских владетельных особ, разумеется, тут же стали “роллс-ройсы”, которые выписывались из метрополии всех мыслимых размеров и модификаций: лимузины, кабриолеты, купе, универсалы, даже “ройсы” на гусеничном ходу. Крохотный “дион” в гараже властителя Патиалы быстро потеснили 27 слоноподобных “роллс-ройсов”. Впрочем, самая удивительная машина принадлежала махарадже Бхаратпура. Ходили слухи, что от его посеребренного кабриолета исходят таинственные волны, которые благоприятно сказываются на потенции, так что свое расположение собратьям бахартпурский раджа мог выказывать, одалживая им машину для свадебных церемоний. Для охоты этот правитель заказал отдельный трехдверный купе-универсал, в котором возил принца Уэльского и его юного адъютанта Маунтбеттена стрелять гарн. “Машина неслась по дикой пустоши, подскакивая на ямах и кочках, взлетая и опускаясь, как корабль в море”, – записывал в дневнике будущий вице-король.

Но всех августейших автомобилевладельцев превзошел махараджа Алвара: он разъезжал на “ланчестере”, позолоченном и снаружи, и изнутри. Шофер восседал на подушке из златотканой парчи за рулем из резной слоновой кости, а кузов за его спиной в точности воспроизводил британскую коронационную карету.

Поскольку все налоги, сборы и доходы государства шли в карман государя, индийские коронованные особы могли предаваться самым экстравагантным развлечениям.

Махараджа Гвалиора, правитель в целом разумный, был помешан на игрушечных железных дорогах. Ни в каких, даже самых буйных предрождественских мальчишеских грезах невозможно было вообразить ничего подобного. 250 футов серебряных рельсов были проложены по огромному металлическому столу в центре парадного обеденного зала. Через специальные отверстия в стенах пути тянулись до самой кухни. Гостей рассаживали вокруг стола, а во главе его восседал махараджа за огромным пультом управления со множеством рычагов, регуляторов, переключателей и аварийных кнопок: он отвечал за доставку еды к столу специальными поездами. По мановению руки хозяин дворца мог передавать овощи, отправлять в дальний конец зала картошку, требовать для особо голодных гостей добавки – или же лишать гостя десерта, пуская состав экспресс-маршрутом мимо его тарелки.

Однажды во время торжественного ужина в честь вице-короля с супругой на пульте случилось короткое замыкание. На глазах у их высокопревосходительств поезда, потеряв управление, носились на страшной скорости из одного конца зала в другой, разбрасываясь ростбифом с подливой и плюясь гороховым пюре на всех гостей без разбора – неслыханная в анналах этой железной дороги катастрофа.

Махараджа Джунагадха к северу от Бомбея обожал собак. Его любимцам отводились покои с телефонами, электричеством и отдельными слугами; мало кто из подданных мог себе позволить подобную роскошь. По окончании земных дней они находили последнее пристанище в мраморных мавзолеях собачьего кладбища, где их погребали под звуки траурного шопеновского марша.

“Свадьбу” своей обожаемой Рошаны с лабрадором по имени Бобби махараджа превратил в грандиозное событие, куда были приглашены все коронованные особы, знаменитости и сановники Индии, включая вице-короля (который, впрочем, к огорчению хозяина дома, ответил отказом). Толпа в 150 тысяч человек собралась поглазеть на свадебный кортеж во главе с августейшими телохранителями и слонами в парадном облачении. Затем состоялся пышный банкет в честь счастливой четы, после чего парочку отправили в великолепно обставленный номер для новобрачных. Все это обошлось махарадже в 60 тысяч фунтов, на которые 12 тысяч бедняков из числа 620 тысяч его подданных могли бы припеваючи жить целый год.

Дворцы самых могущественных махарадж были вполне сопоставимы с Тадж-Махалом по размеру и пышности, хоть и не всегда – по тонкости вкуса. Властитель Майсура обитал в резиденции из шести сотен комнат – больше, чем у самого вице-короля. Двадцать из этих помещений были отданы исключительно под коллекцию тигров, пантер, слонов и бизонов, убитых тремя поколениями князей в принадлежащих им джунглях. Ночью, когда включалась иллюминация из тысяч лампочек, подсвечивавших карнизы и окна, казалось, будто в самую сердцевину Индии загадочным образом забросило празднично освещенный океанский лайнер. В джайпурском Дворце ветров насчитывалось 953 окна, каждое со своей вырезанной вручную мраморной решеткой. Удайпурский дворец из белого мрамора, будто призрак, поднимался из туманов и озерной ряби.

Махараджа Капурталы, побывав в Версале, пришел к выводу, что в прошлой жизни он был Людовиком XIV, и решил в своем крохотном государстве воспроизвести блестящий двор короля-солнца. Он выписал целую бригаду французских архитекторов и декораторов и возвел у подножья Гималаев копию Версаля, которую заполнил севрскими вазами, гобеленами и французским антиквариатом. Он заставил двор говорить по-французски, а сикхской свите велел сменить тюрбаны на припудренные парики, шелковые жилеты, кюлоты и туфли с серебряными пряжками, какие носили при Людовике.

Троны, воздвигнутые в этих дворцах, можно по праву причислить к изысканнейшим шедеврам, когда-либо созданным для человеческих ягодиц. В Майсуре трон был выкован из тонны чистого золота, а вело к нему девять таких же золотых ступеней, символизирующих девять шагов бога Вишну к истине[84]. Властитель Ориссы не восседал, а возлежал на грандиозной кровати, купленной в антикварной лавке в Лондоне и усыпанной подобающим количеством каменьев. Предмет этот представлял собой точную копию брачного ложа королевы Виктории.

Трон наваба Рампурского красовался в зале размером с кафедральный собор, на возвышении, подпертом обнаженными женскими фигурами из белоснежного мрамора. Сиденье было с секретом, а идея конструкции приписывалась все тому же королю-солнцу: в шитой золотом парче было проделано отверстие, под которым устанавливался ночной горшок, и властитель мог облегчаться, не прерывая своих высокопарных тирад и не нарушая плавного течения государственных дел.

Время в праздности течет особенно медленно, и обитатели дворцов, изобретая для себя занятия, отдавали предпочтение забавам двух родов – сексу и спорту. Гарем был положен любому властителю, будь он индуист или мусульманин, и составлял личное владение, исправно пополняемое наложницами и танцовщицами.

Джунгли тоже считались личными угодьями, недоступными для посторонних: любая дичь, и особенно тигры, которых к 1947 году в Индии все еще насчитывалось около 20 тысяч, считалась собственностью государя и могла истребляться лишь из его винтовок. Махараджа Бхаратпура своего первого тигра убил восьмилетним мальчиком. К тому моменту, как ему исполнилось тридцать пять, шкуры застреленных им тигров устилали парадные залы его дворца сплошным ковром. При нем же был поставлен утиный рекорд: 4482 птицы лишились жизни за три часа по случаю приезда вице-короля, лорда Хардинга. Гвалиорский махараджа не только собственноручно умертвил 1400 тигров, но и написал для избранной аудитории пособие по тигриной охоте.

Несравненным мастерством в обеих областях обладал сэр Бхупиндер Сингх Великолепный, седьмой махараджа Патиалы, отец главы Княжеской палаты. В межвоенную эпоху именно этот сикх олицетворял в глазах мира всех остальных собратьев-государей. Со своим двухметровым ростом и солидным весом в 300 фунтов, чувственным ртом, горделивым взглядом, идеально заостренными кончиками усов и ухоженной черной бородой он, казалось, сошел в XX век прямо с какой-нибудь могольской миниатюры на слоновой кости.

У него был зверский аппетит: если денек выдавался утомительный, он поглощал не меньше 20 фунтов снеди, а в качестве легкой закуски к чаю уничтожал пару цыплят. Махараджа обожал конное поло и во главе своих “Патиальских тигров” одерживал победы на полях всего мира, так что залы во дворце были забиты серебряными кубками, а в конюшнях содержалось пять сотен отборных скакунов. Не меньшей удалью Бхупиндер Сингх уже с подростковых лет отличался во втором виде царственных утех – в любви. Чем старше он становился, тем чаще предпочитал гарем охоте и спорту. Как истинный знаток, он лично занимался расширением штата, отбирая искусных кандидаток самых разнообразных статей. В момент наивысшего расцвета на женской половине его дворца обреталось 350 дам.

В знойные летние месяцы гарем к вечеру перебирался из своих покоев к бассейну. По его кромке сэр Бхупиндер расставлял девушек, обнаженных по пояс, на манер нимф. Целительную прохладу среди жаркого панджабского лета обеспечивали плавающие в воде куски льда. Сам махараджа возлежал в бассейне, время от времени приближаясь к краю, чтобы отхлебнуть виски или потискать чью-нибудь грудь. Стены и потолки его личных покоев были покрыты изображениями эротических храмовых скульптур, которыми по праву славится Индия: то был каталог альковных игрищ, способный истощить самое буйное воображение и самое атлетическое тело. В углу спальни был подвешен широкий шелковый гамак, позволявший Бхупиндеру Сингху пренебрегать законами притяжения, исполняя самые сложные фигуры из числа живописанных на потолке.

Махараджа, сколь ненасытный, столь и изобретательный, придумал, как приспосабливать чары наложниц к своим меняющимся вкусам. Он распахнул двери гарема перед бесчисленными парфюмерами, ювелирами, парикмахерами, портными и косметологами и держал наготове бригаду французских, английских и индийских пластических хирургов, призванных подправлять внешность фавориток под его изменчивый вкус или диктаты лондонских модных журналов. Чтобы еще более раззадорить свой благородный пыл, он оборудовал целое крыло дворца под лабораторию, где в пробирках и колбах содержались экзотические смеси ароматов, снадобий, притирок и зелий.

За всеми этими изощренными соблазнами скрывался роковой изъян августейшего храма наслаждений. Ни один смертный – даже сикх, одаренный природой столь щедро, как сэр Бхупиндер, – не способен удовлетворить 350 искусных и жадных до удовольствий профессионалок, таившихся за резными решетками гарема. Неминуемо приходилось прибегать к афродизиакам. Индийские медики вывели рецепты пикантных смесей, в состав которых входили золото, жемчуга, пряности, серебро, лекарственные травы и железо. Снадобье, долгое время слывшее самым эффективным, содержало тертую морковку вперемешку с толчеными воробьиными мозгами.

Когда и оно перестало действовать, сэр Бхупиндер призвал французских специалистов: именно они, по его мнению, должны были разбираться в вопросе лучше прочих; но увы – даже курс лучевой терапии толком не подействовал, поскольку и галльские доктора, подобно всем своим предшественникам, не в силах были искоренить истинную природу недуга, от которого страдал махараджа. Пресыщенный, изнуренный страстями властитель, как и многие его собратья, мучился от скуки. От нее и умер.

В глубоко религиозной Индии владетельным особам неминуемо начинали приписывать божественное происхождение. Майсурские махараджи уверяли, что ведут свой род по прямой линии от Луны. Раз в год, во время осеннего равноденствия, в глазах подданных махараджа превращался в ожившее божество. На девять дней он, подобно садху в гималайской пещере, скрывался от мира в темной комнате, где не брился, не мылся и не допускал до себя посторонних, ибо в дни, когда в тело его – как считалось – вселялось божество, никто не должен был его видеть и тем более к нему прикасаться. На девятый день он вновь являлся миру. Слон в золотой упряжи, с изумрудами во лбу, ждал у ворот дворца, чтобы в окружении улан на конях и верблюдах перенести бывшего затворника в не самое благочестивое место – на майсурский ипподром. Там, на глазах у бесчисленных подданных, забивавших все места, жрецы-брахманы купали, брили и кормили его, непрерывно распевая мантры. Когда наступали сумерки, к радже подводили вороного коня, и стоило ему только оказаться в седле, как по периметру поля одновременно вспыхивали тысячи факелов. В их веселых отблесках властитель делал по ипподрому круг под аплодисменты собравшихся, искренне благодарных богам за то, что Сын Луны вернулся к своему народу, а заодно и – более прозаически – за красочное зрелище.

Повелители Удайпура возводили свой род к еще более значительному небесному телу – Солнцу. Их династия была самой древней в Индии – ее правление продолжалось не менее двух тысяч лет[85]. Махарана Удайпура тоже раз в год превращался в ожившее божество: выпрямившись на носу галеры, похожей на судно Клеопатры, он объезжал вокруг дворца по кишащим крокодилами водам озера, символически подтверждая право на свои владения; пред его ликом на палубе почтительно склонялись ряды придворных в белых кисейных одеждах.

Раджи Бенареса, священного края на берегу Ганга, отличались меньшим размахом, но не меньшей набожностью. Обычай требовал, чтобы повелитель этих благословенных мест, просыпаясь, первым делом видел перед собой индуистский символ вечности космоса – священную корову. Каждое утро под окна княжеской спальни приводили корову и тыкали ее под ребра, чтобы жалобное мычание пробудило раджу ото сна. Однажды он совершал визит к своему коллеге, навабу Рампура, у которого гостевые покои располагались на втором этаже. Что же делать? Не мог ведь хозяин дворца нарушить привычное течение утра своего августейшего гостя. Выход в итоге был найден: он купил кран, чтобы на ремнях поднимать корову к окну спальни, отведенной владыке Бенареса. Несчастное животное приходило в ужас от столь непривычного способа передвижения и начинало мычать так пронзительно и жалостно, что будило не только набожного гостя, но и всех остальных обитателей дворца.

Благочестивые и циничные, индуисты и мусульмане, богатые и бедные, развратные и богобоязненные – на протяжении двух сотен лет махараджи служили надежной опорой британского правления в Индии. Именно в отношениях с ними англичане успешнее всего применяли принцип “разделяй и властвуй”, за который так часто критиковали их индийскую политику. В теории колониальная администрация имела право сместить любого властителя за злоупотребления. На практике махараджи могли безнаказанно творить что угодно, включая убийства, при условии, что их лояльность британской короне оставалась неизменной. В итоге благодарные и, как правило, реакционные княжеские анклавы стали якорями, которые помогали Британии удерживать власть, когда в ее собственных владениях поднялся революционный ветер, вскоре переросший в бурю.

Лояльность индийских князей принимала и более ощутимые формы. Уланы махараджи Джодхпурского возглавили атаку, во время которой 23 сентября 1917 года генералу Алленби удалось отбить у турок Хайфу[86]. Верблюжий корпус махараджи Биканера сражался на стороне Великобритании не только в палестинской кампании, но и в Китае, Египте, Франции, а также входил в группировку Луиса Маунтбеттена в Бирме. Из Гвалиора на поддержку обложенным со всех сторон британцам в 1917 году отправились три батальона пехоты и плавучий госпиталь. Все эти войска набирались, экипировались, оплачивались и содержались за личный счет махарадж; правительство Индии в их подготовке никак не участвовало. Махараджа Джайпура состоял в лейб-гвардии в чине майора и лично возглавил свою бригаду во время штурма Монтекассино в Италии в 1943-м. Махараджа Бунди был удостоен Военного креста за действия его батальона в Бирме.

Благодарные англичане в ответ осыпали своих верных и щедрых вассалов почестями и безделушками, которые у получателей особенно ценились, – бриллиантовыми орденами. Князьям Гвалиора, Куч-Бихара и Патиалы было даровано право ехать позади кареты Эдуарда VII во время коронации – в качестве почетных адъютантов. Раджи и их потомки получали дипломы Оксфорда и Кембриджа – почетные и настоящие. Сокровищницы самых лояльных правителей пополнялись сверкающими орденами Звезды Индии или Индийской империи.

Статус вассала в глазах верховной власти измерялся особо остроумным методом, позволявшим проводить тончайшие градации: место того или иного раджи в княжеской иерархии определялось причитающимся ему числом залпов в артиллерийском салюте. Вице-король мог своей властью увеличить это число в честь особо важных заслуг или уменьшить в порядке штрафа. Показатель этот зависел не только от площади государства и численности его населения: тут принимались в расчет и верность верховной власти, и жизни и средства, положенные на ее защиту. Пятерым – правителям Хайдарабада, Гвалиора, Кашмира, Майсура и Бароды – полагались наивысшие почести, то есть 21 залп. За ними следовали 19-, 17-, 15-, 13-, 11- и даже 9-залповые государства. 425 раджей и навабов, которые заправляли мелкими и незначительными клочками земли, не удостаивались салюта вовсе. То были забытые правители Индии: ради них никогда не подавали голос пушки.

Индию раджей и махараджей нередко – и по заслугам – хвалили за немалые достижения. Здесь попадались просвещенные правители с западным образованием, чьи подданные наслаждались благами и привилегиями, какие и не снились жителям британских провинций. В Бароде еще в XIX веке запретили многоженство и ввели всеобщее бесплатное образование. Ее махараджа боролся за права неприкасаемых не менее яростно, чем Ганди, хоть и заслужил за это гораздо меньше признания. Он основал ряд учреждений, где далиты могли жить и учиться, и лично оплатил обучение в Колумбийском университете в Нью-Йорке для их будущего лидера, Бхимрао Амбедкара. Махараджа Биканера превратил часть принадлежащих ему раджастханских пустошей в общедоступный райский сад с искусственными озерами. В Бхопале женщины получили права и возможности, немыслимые в других частях Индии. В Майсуре существовал лучший в Азии факультет естественных наук, работали гидроэлектростанции, процветала высокотехнологичная промышленность. Потомок одного из величайших в истории астрономов, переводчика Евклидовых “Начал” на санскрит[87], махараджа Джайпура содержал одну из самых впечатляющих обсерваторий мира. После Второй мировой войны появилось новое поколение правителей – менее экстравагантные и самовлюбленные, чем их отцы, они осознавали необходимость реформ. Восьмой махараджа Патиалы первым делом распустил гарем своего отца, сэра Бхупиндера Сингха Великолепного. Махараджа Гвалиора женился на девушке низкого происхождения – дочери чиновника, впоследствии выдающейся деятельнице – и съехал из отцовского дворца. К несчастью для них и для многих других, управлявших своими владениями разумно и ответственно, слово “махараджа” всегда будет ассоциироваться с излишествами и сумасбродными выходками горстки их собратьев.

Для двух государств и двух государей, удостоенных высших почестей и 21 залпа, затея сэра Конрада Корфилда имела особое значение. Оба княжества располагали огромной территорией, лишенной выхода к морю. Оба князя исповедовали религию, отличную от веры большинства подданных. Оба лелеяли одну и ту же мечту: возглавить независимую, суверенную нацию.

Из всех диковинных, экзотических персонажей, правивших в Индии, Рустам-и-Дауран, Арусту-и-Заман, Низам-уль-Мульк, Низам-уд-Даула, Мир Осман Али Хан, Сипах Салар, Фатх Джанг, его сиятельное высочество, преданный союзник британской короны, седьмой низам Хайдарабада был, пожалуй, самой причудливой фигурой. Ученый и набожный мусульманин, он вместе со своими единоверцами из правящей касты распоряжался судьбами самого крупного и густонаселенного государства Индии, расположенного в сердце субконтинента. Среди его подданных насчитывалось 20 миллионов индуистов и лишь 3 миллиона правоверных магометан. То был тщедушный старичок ростом всего 5 футов 3 дюйма и весом не более 90 фунтов. За годы жевания бетеля зубы его почти полностью сточились: изо рта торчали лишь гнилые, красно-коричневые клыки. Он постоянно боялся, что кто-то из особо ретивых придворных его отравит, и всюду водил за собой дегустатора, которому приходилось довольствоваться скудной княжеской диетой: сливки, сладости, фрукты, бетель и трубка опиума на ночь. Низам был единственным в Индии “сиятельным высочеством” – почесть, полученная от благодарных англичан в обмен на 25 миллионов фунтов, пожертвованных в казну во время Первой мировой войны.

К 1947 году низам считался богатейшим человеком в мире: слухи о его баснословном состоянии меркли лишь по сравнению со слухами о его еще более легендарной скупости. Надеясь сохранить свои сокровища нетронутыми, властитель Хайдарабада ходил в мятых хлопчатых пижамах и бесформенных серых шлепанцах, купленных за копейки на местном базаре. 35 лет он носил одну и ту же засаленную, усыпанную перхотью феску. Пока золоченый сервиз на 100 персон пылился в сундуках, он ел с оловянной посуды, усевшись на подстилке у себя в спальне, и, как настоящий сквалыга, докуривал за гостями бычки. Когда государственная необходимость обязывала его подать к столу шампанское, из погреба доставлялась одна-единственная бутылка, которая должна была стоять не далее чем в трех или четырех местах от хозяина застолья. В 1944 году Хайдарабад должен был навестить лорд Уэйвелл. Низам отправил в Дели телеграмму с вопросом, настаивает ли вице-король на шампанском за ужином, учитывая многократно возросшие в военное время цены. Раз в неделю, после воскресной мессы, низама навещал британский резидент. По такому случаю слуга подносил низаму и его визитеру чай, печенье и сигареты. Однажды резидент без предупреждения явился не один, а с сановным спутником. Низам шепотом велел обслужить и его; немедленно был доставлен второй поднос – с одной чашкой чая, одним печеньем и одной сигаретой.

В большинстве княжеств знать раз в год делала государю символические подношения в виде золотой монеты, к которой правитель слегка прикасался, прежде чем отдать обратно. В Хайдарабаде ничего символического не водилось: низам хватал монеты и бросал в бумажный пакет, стоявший у подножья трона. Как-то раз монетка выпала и покатилась: низам моментально опустился на четвереньки и наперегонки с дарителем бросился ловить ее и возвращать на место.

Хайдарабадский правитель был настолько скареден, что, когда из Бомбея приехал врач, чтобы сделать ему кардиограмму, оказалось, что прибор не работает. Почему – удалось установить не сразу: как выяснилось, низам снизил во дворце напряжение, чтобы меньше платить за электричество.

Спальня его выглядела будто самая настоящая трущоба: ветхая кровать, ободранный стол, три кухонных стула, переполненные пепельницы и корзины для мусора, которые опустошались раз в год – по случаю дня рождения низама. В кабинете пылились стопки государственных бумаг, а с потолка свисала густая паутина.

Между тем хозяин дворца распоряжался несметными сокровищами. В одном из ящиков рабочего стола, завернутый в старую газету, лежал бриллиант “Джейкоб” – 280-каратный сверкающий камень размером с лайм. Низаму он служил пресс-папье. В заросшем саду дюжина тяжелых грузовиков, набитых золотыми слитками, вязла в грязи по самые оси. Бесчисленные самоцветы были навалены в погребах грудами, как уголь: сапфиры, изумруды, рубины, бриллианты вперемешку; одних только жемчугов было столько, что хватило бы замостить всю площадь Пикадилли. Два миллиона фунтов наличными (в британской и местной валюте), тоже завернутые в газеты, хранились в погребах и на чердаках, и крысы ежегодно выгрызали из них солидный процент.

При этом у низама была вполне внушительная армия с тяжелой артиллерией и даже авиацией. В сущности, он располагал всем, что нужно для независимости, за исключением двух пунктов – морского порта и народной поддержки.

Индуистское население ненавидело мусульманское правящее меньшинство. Однако пожилой, практически выживший из ума скупердяй не сомневался в будущем, уготованном для него самого и для его государства размером с половину Франции.

“Ну наконец-то! – вскричал он, вскочив со стула, когда услышал от сэра Конрада Корфилда, что англичане обязуются уйти из Индии к июню 1948 года. – Наконец я буду свободен!” Подобную надежду питал и еще один могущественный властитель, но уже на другом конце Индии. Хозяин зачарованной долины и самых грандиозных пейзажей планеты, махараджа Кашмира Хари Сингх был индусом из высокородной брахманской касты, но четыре миллиона его подданных исповедовали преимущественно ислам. Его государство у подножья исполинских гималайских хребтов могло считаться чердаком Крыши мира – труднодоступных, иссеченных ветрами просторов Ладакха, Тибета и Синьцзяна. Иными словами, Кашмир был стратегической высотой, где грозили неминуемо пересечься интересы Индии, будущего Пакистана, Китая и Афганистана.

Хари Сингх был слабым, нерешительным мямлей; холодное время года он проводил за пирами в зимней столице, Джамму, а с наступлением тепла перебирался в Шринагар – летнюю озерную столицу, утопающую в цветах, настоящую азиатскую Венецию. В начале царствования он попытался провести несколько робких реформ, но быстро скатился к тиранической форме правления и забил тюрьмы несогласными. Одним из них был и Джавахарлал Неру: махараджа велел арестовать его при первой попытке навестить родной дом. У Хари Сингха тоже была армия, способная защитить границы и придать притязаниям на независимость дополнительный вес.