Шимла, май 1947

Теперь никакой кондиционер Маунтбеттену был не нужен. Прохладой веяло уже от вида из окна кабинета, за которым простиралась заснеженная гряда Гималаев: самые высокие горы на Земле ледяной стеной высились между Индией, Тибетом и Китаем. Не приходилось и зажмуриваться, глядя на выжженные безжалостным солнцем пейзажи. Теперь за окном все утопало в зелени: изумрудные газоны, стройные хвойные рощи, изящные купы горного папоротника. Измученный неделями неустанного труда, Маунтбеттен последовал примеру своих предшественников: как только Исмей отбыл в Лондон, он и сам перебрался из Дели в самое парадоксальное порождение империи – географическую аномалию, воплощение британского духа у подножья Гималаев под названием Шимла.

Весь последний век крохотная сассекская деревушка, притулившаяся прямо под Крышей мира, на высоте 7300 футов над уровнем моря, на пять месяцев в году превращалась в столицу великой державы, откуда англичане правили всей Индией и ее сателлитами, от Красного моря до Бирмы. То был прелестный уголок, с восьмигранной беседкой на сине-белых витых колоннах, широкими бульварами, идеально вылизанными садами и тюдоровской колокольней Крайст-черч, чей колокол, по викторианской традиции, был отлит из пушек, захваченных в боях с сикхами. В Шимлу, расположенную в тысяче миль от побережья, вела единственная узкоколейка (альтернативой ей служило изнурительное путешествие по серпантинам). Городок надменно возносился над выжженными и перенаселенными равнинами: прохладный, зеленый и британский до мозга костей.

Каждый год в середине апреля, когда начиналась жара, вице-король в своем бело-золотом поезде отправлялся в Шимлу и открывал сезон в горной столице. За ним устремлялся весь британский свет: телохранители, секретари, адъютанты, генералы, послы и их свиты, все сколько-нибудь значимые чиновники, а вокруг них роились портные, парикмахеры, башмачники, шорники, ювелиры, поставщики вице-королевского двора, виноторговцы и дамы с горами чемоданов, стайками домочадцев и шкодливым потомством. До 1903 года железная дорога заканчивалась в 42 милях от точки назначения, в Калке: вся пестрая кавалькада пересаживались там в двуколки-тонги и восемь часов тащилась вверх по горам; багаж грузили в запряженные буйволами повозки или на плечи носильщиков. Целые вереницы кули тянулись по склонам, перетаскивая на своих спинах бесконечные сундуки с печеными креветками, фуа-гра, колбасами, шампанским и бордосскими винами для банкетов, которые придавали сезону в Шимле непревзойденную элегантность.

Без кули было не обойтись, ведь в Шимле топот копыт и рычание моторов заменяло тихое шарканье человеческих ног. По традиции экипажи (которые позднее сменились лимузинами) могли здесь иметь только три человека: вице-король, главнокомандующий вооруженными силами и губернатор Панджаба. В летней столице шутили, что Господь Бог однажды обратился за разрешением на автомобиль в Шимле, но получил отказ. Главным транспортным средством служили рикши. У них были просторные повозки (“не из тех убогих таратаек, что врезаются прямо в ребра”, – вспоминал один из владельцев), в каждую впрягалось по четыре человека, и еще пятый бежал рядом, чтобы быть на подхвате, если кто-то в упряжке начнет выдыхаться.

Обуви им по традиции не полагалось, зато наниматели изощрялись, придумывая для них форму, и спорили, у кого носильщики лучше всех одеты. Право на алый цвет имел исключительно вице-король. Зато один шотландец облачил своих кули в килты, а другой местный житель завел для них два комплекта одежды – утренний и вечерний. На груди у носильщиков красовался герб или шифр семейства, ради которого они убивали свои легкие. Почти все кули в Шимле страдали туберкулезом.

Праздники, куда они доставляли своих хозяев, были великолепны, а самые шикарные вечера устраивались в резиденции вице-короля. Рикши, служившие в домах местных аристократов, носили красные значки, которые давали им право подкатывать во дворец с парадного подъезда. Остальные носили белые значки и пользовались общедоступным подъездом. Но седоки, вне зависимости от цвета значков на экипаже, могли быть уверены в одном: встреча с уроженцами подведомственной страны им не грозила – за исключением разве что махараджи-другого.

“Пышность вице-королевских балов тех дней сегодня трудно себе представить, – ностальгировала одна дама. – Вереницы запряженных рикшами повозок медленно ползли в гору, и на каждой покачивалось по масляной лампе, так что в темноте они выглядели как светлячки, и сопровождалось это лишь тихим топотом сотен босых ног”.

Вторым центром светской жизни был отель “Сесил”, в смысле шика не уступавший любому столичному заведению. Каждый вечер, ровно в 20.15, дворецкий в тюрбане проходил по устланным коврами коридорам с обеденным гонгом, как на океанском лайнере. Гости в вечерних нарядах спускались в столовую к столам со скатертями из ирландского льна, серебряными приборами “Маппин и Уэбб”, болтоновским фарфором[76] и бокалами богемского стекла; каждому гостю подавались шампанское, виски, вино, портвейн и вода.

Сердцем Шимлы был Молл – просторный бульвар, проложенный по гребню холма от одного края Шимлы до другого. По его сторонам располагались исключительно английские кофейни, банки и лавки, а тротуары начищались не менее тщательно, чем вице-королевский фарфор. В конце Молла возвышалась Крайст-черч, куда верховный главнокомандующий каждое воскресенье являлся при полном параде – послушать “настоящий английский хор”. До Первой мировой войны индийцев на Молл не пускали[77].

Разного рода запреты составляли истинную суть Шимлы. Ежегодная миграция к вершинам была не только попыткой спастись от жары, но и утверждением расового превосходства и тех ценностей, которые отличали британцев от миллионов темнокожих людей, вынужденных круглый год истекать потом на выжженных равнинах.

К началу мая 1947 года, когда сюда попал Луис Маунтбеттен, от той, старой Шимлы мало что оставалось, и индийцам уже разрешалось разгуливать по Моллу – правда, при условии, что они не станут делать это в национальной одежде[78].

Изнурительные переговоры, конечно, вымотали Маунтбеттена, но он был все еще полон сил и уверен в себе: в конце концов, за шесть недель ему удалось добиться того, к чему предшественники не могли приблизиться годами. Он отправил на Даунинг-стрит, 10, проект, позволявший англичанам уйти из Индии с честью, а индийцам – найти выход (пусть даже очень болезненный) из создавшегося тупика.

Поскольку он сумел получить от Эттли чрезвычайные полномочия еще до отъезда, теперь можно было не заручаться формальным согласием индийского руководства, прежде чем отправлять проект на рассмотрение в Англию. Достаточно было уведомить правительство Эттли, что в Индии такой план получит поддержку.

План этот представлял собой выжимку из всего, что Маунтбеттену удалось узнать в тиши своего кабинета: близкое знакомство с индийскими политиками, их убеждениями и ощущениями помогло трезво оценить, на что каждый из них готов будет пойти в решающий момент. Вице-король был настолько уверен в своих выводах, что перед отъездом в Шимлу официально пообещал представить итоговый план после своего возвращения, 17 мая.

Бодрящий климат и олимпийское спокойствие Шимлы, однако, способствовали размышлениям, и вскоре вице-короля начали терзать не свойственные ему сомнения. Как только его доклад добрался до Лондона, в ответ хлынул целый поток правительственных телеграмм, предлагавших поправки к тексту: хотя суть оставалась прежней, тон менялся.

Впрочем, у него были и более серьезные поводы для опасений. В сущности, проект, отправленный им в Лондон, подразумевал раскол индийского субконтинента не на две, а на три части. Согласно одному из условий, любая провинция могла получить независимость, если за это проголосует большинство индуистов и большинство мусульман. Таким образом 65 миллионов жителей Бенгалии в теории могли бы составить одну жизнеспособную страну со столицей в Калькутте и сохранить свой морской порт.

Эту идею выдвинул лидер калькуттских мусульман Шахид Сухраварди – ценитель ночных клубов и игристых вин, который десятью месяцами ранее обрек город на чудовищный кошмар Дня прямого действия. Вице-король предложение оценил. В отличие от двуглавой аномалии, задуманной Джинной, тут предполагалась вполне прочная конструкция. Лидеры бенгальского отделения Конгресса, как ни странно, предложением заинтересовались. Вице-король этот интерес только поощрял. Он даже выяснил, что и сам Джинна был бы не против. Но до Неру и Пателя проект не дошел, и теперь эта оплошность его тревожила. Примут ли они план, который лишит их крупнейшего порта и целого района текстильных фабрик, чьи владельцы были крупнейшими спонсорами партии? Если нет, получится, что Маунтбеттен зря надавал Лондону столько обещаний – в итоге он будет выглядеть полнейшим идиотом в глазах Индии, Британии и всего остального мира.

И тут вдруг его осенило. Он немедленно обсудит все с индийским лидером, которого, на беду своих подчиненных, уже успел пригласить в гости в Шимлу. В отношениях, завязавшихся у него с любезным и утонченным Неру, Маунтбеттен чем дальше, тем больше видел залог успеха собственной политики и надежду на взаимопонимание между Британией и ее бывшей империей в будущем.

Его жена тоже очень сблизилась с индийским премьером. Такие женщины, как Эдвина Маунтбеттен, – и сами по себе большая редкость, а для Индии образца 1947 года вице-королева и вовсе была неслыханным явлением. Никто лучше этой красавицы-аристократки, излучавшей тепло, сочувствие и понимание, не был способен выманить Неру из раковины, когда он замыкался в депрессии и сомнениях. Чай на террасе, прогулка в могольских садах, плавание в вице-королевском бассейне – этих простых вещей ей порой хватало, чтобы развеять тоску Неру, исправить ситуацию, исподволь помочь делу мужа. Решив довериться собственной интуиции, Маунтбеттен созвал своих помощников и изложил им идею в общих чертах. Они пришли в ужас. Как можно показать план Неру, утаив его от Джинны? Тем самым доверие мусульманского лидера, едва завоеванное, будет нарушено. Если до Джинны донесется хоть малейший слух, авторитету Маунтбеттена придет конец. Вице-король умолк и некоторое время просто барабанил пальцами по столу. А потом объявил: “Вы совершенно правы, ваши доводы безусловно убедительны, но интуиция требует, чтобы я обсудил это с Неру, а своей интуиции я привык доверять”[79].

В тот вечер Маунтбеттен пригласил Неру к себе в кабинет на бокал портвейна и без лишних обиняков предложил ему почитать на ночь лондонские поправки к плану раздела, чтобы потом спокойно обсудить возможную реакцию Конгресса. Польщенный Неру радостно согласился.

Спустя несколько часов, когда Маунтбеттен на сон грядущий предавался излюбленному успокаивающему занятию – составлению своего генеалогического древа, Неру приступил к изучению текста, который должен был определить будущее его родной страны. Он начал читать и ужаснулся. Вырисовывалась чудовищная картина: Индия оказывалась даже не рассечена надвое, а раздроблена на множество мелких частей. Неру ясно видел: выход, который Маунтбеттен предусмотрел для Бенгалии, может оставить по себе незарастающую рану, и в итоге вся Индия истечет кровью. Она лишится своих легких – калькуттского порта с его ткацкими фабриками и сталелитейными заводами; Кашмира – его родного, обожаемого Кашмира, оказавшегося под властью деспотичного, достойного презрения правителя; мусульманский Хайдарабад встанет костью поперек индийского горла, еще полдюжины княжеств разбредутся кто куда. Такой план может только обострить центробежные тенденции, стремление к расколу по культурному, расовому, языковому признаку, и в конечном итоге превратить субконтинент в мозаику из слабых враждующих государств. Англичане в течение трех столетий выстраивали свою индийскую политику по правилу “разделяй и властвуй”, а теперь, получается, собираются ввести новое правило, “раздроби и выйди из игры”? С побелевшим лицом, дрожа от ярости, Неру постучался к Кришне Менону – ближайшему соратнику, который сопровождал его в Шимлу, – и швырнул проект раздела на кровать. “Все кончено!” – крикнул он.

Маунтбеттен узнал о бурной реакции своего друга из письма, которое доставили ему наутро. Для неизменно уверенного в своей правоте вице-короля это было как гром среди ясного неба. С каждой строчкой вся конструкция, которую он так тщательно монтировал последние шесть недель, рушилась, будто карточный домик. Проект, по словам Неру, сеял “раздробленность, разлад, раздор”. Изложенное в документе ужасало его лично и неминуемо вызвало бы “горечь и раздражение” в Конгрессе. Вчитываясь в слова Неру, хладнокровный, самонадеянный вице-король, который вознамерился было спустя десять дней объявить во всеуслышание, что решение индийской дилеммы найдено, внезапно осознал, что никакого решения у него нет и в помине. Проект, стоявший на повестке кабинета министров как раз в тот самый день, ни за что не пройдет в той самой единственной инстанции, которая должна была его принять, – в партии Конгресса.

Критики часто обвиняли Маунтбеттена в излишней самонадеянности, но он по крайней мере не готов был сдаваться перед трудностями. Вместо того чтобы впасть в отчаяние, лорд Луис обрадовался, что сообразил заранее показать проект Неру, и приступил к исправлению ситуации. По счастью, его дружбе с Неру суждено было пережить это потрясение. Неру остался в Шимле еще на один день, чтобы вице-король мог составить другой проект, более приемлемый для Конгресса. Все лазейки, так огорчившие Неру, надо было устранить. По новой версии выбор был только один – либо Индия, либо Пакистан.

Мечта о независимой Бенгалии рухнула. Но Маунтбеттен все равно был убежден, что двуглавое чудище, задуманное Джинной, нежизнеспособно. Позднее, в разговоре с Раджагопалачари Чакраварти, следующим обитателем вице-королевского дворца, он предсказал, что не пройдет и четверти века, как Восточная Бенгалия покинет Пакистан. И действительно, в 1971 году началась война за независимость Бангладеш – пророчество сбылось с опережением на год.

Для перекраивания проекта раздела Маунтбеттен призвал на помощь самого высокопоставленного индийца в вице-королевской свите. По иронии судьбы это был человек, который даже не попал в элитные ряды Индийской гражданской службы и не мог похвастаться кембриджским или оксфордским дипломом на стенах кабинета. Семейных связей у него тоже не имелось. Ваппала Пангунни Менон[80] был невиданной диковиной в кругу избранных, допущенных к вице-королевскому двору: он выбился из низов совершенно самостоятельно.

Старший из двенадцати детей, он уже в тринадцать лет вынужден был бросить школу, чтобы устроиться сначала на стройку, потом в шахту, на фабрику и, наконец, кочегаром на Южно-Индийскую железную дорогу. В дальнейшем он безуспешно пробовал себя в роли торговца хлопком и школьного учителя. В итоге Менон научился печатать двумя пальцами и к 1929 году заболтал индийскую городскую администрацию Шимлы настолько, что его взяли туда на работу клерком[81].

Дальше последовала самая стремительная карьера за всю историю города. К 1947 году Менон занимал одну из самых высоких должностей при вице-короле; он моментально заслужил доверие Маунтбеттена, а впоследствии и подружился с ним.

Вице-король сообщил Менону, что хартию индийской независимости придется переписать, причем до конца дня. Основополагающий принцип, то есть раздел, оставался неизменным, а ответственность за выбор одной из двух сторон следовало недвусмысленно возложить на самих граждан, от чьего имени волеизъявление должны осуществить провинциальные собрания.

Менон переделал документ согласно инструкциям и успел в срок: между обедом и ужином, усевшись на террасе с видом на Гималаи, он провернул невероятную операцию – за каких-то шесть часов перекроил весь субконтинент, а заодно и будущую карту мира.

* * *

Измученная жестоким приступом аппендицита, хрупкая, худенькая Ману с глазами, помутневшими от жара, дрожала под одеялами, в которые ее закутал двоюродный дед. Она свернулась калачиком, инстинктивно пытаясь утихомирить страшную боль в животе. Перепуганный Ганди молча пристроился у изголовья.

Вера его вновь подвергалась серьезному испытанию. Сам он полностью полагался на природные средства и считал, что современная медицина чересчур озабочена деньгами и слишком сильно упирает на физическое благосостояние, забывая о душе: она предписывает таблетки и уколы, когда на самом деле хватает воздержания и самоограничений. Он уверял, что Индия изобилует лекарственными травами: Господь Бог позаботился о том, чтобы на каждую хворь было свое средство. Натуральная медицина для Ганди была естественным продолжением философии ненасилия – именно поэтому он не дал колоть жену шприцами, когда она умирала во дворце Ага-хана.

Когда Ману стала жаловаться на живот, Ганди прописал ей то же, что прописал бы себе: грязевые компрессы, диету и клизму.

Но ей становилось все хуже. Прошло 36 часов, и было ясно, что ситуация дошла до критической точки. При всем почтении к натуральным средствам Ганди серьезно изучал медицину и хорошо понимал, какой недуг поразил его внучку.

Как и в Ноакхали, она доверяла ему целиком и полностью и готова была делать все, что он скажет. Ганди терзали страшные мучения. Натуральные лекарства не помогли. Это был знак духовной слабости и изъяна, но “не мог же он дать девочке, которую ему доверили, просто так взять и умереть”, как он писал позднее. И он сдался. Признал свое поражение. “С величайшей неохотой” человек, отказавший умирающей жене в насильственном лечении в виде укола, в случае внучки согласился на насилие в виде хирургического скальпеля. Ману в срочном порядке транспортировали в больницу – вырезать аппендицит.

Когда начала действовать анестезия, Ганди положил ладонь ей на лоб:

– Повторяй имя Рамы, и все будет хорошо, – посоветовал он.

Спустя несколько часов один из врачей, увидев, как Ганди измучился и осунулся, отвел его в сторону. Он умолял Махатму отдохнуть:

– Сейчас вы нужны людям, как никогда.

Ганди откликнулся с безутешным видом:

– Ни людям, ни правительству я теперь не нужен, – ответил он печально. – Единственная моя надежда – умереть за работой, повторяя имя Господа до последнего вздоха.