Я положила голову на колени Генри, он поставил на проигрыватель пластинку «Radiohead». Обычно мы сразу переходили к сексу, но, войдя в его квартиру, я поняла: Генри не в себе. Он сказал, что у него был ужасный день на работе. Его обошли повышением, которое, как считал Генри, было у него в кармане. Вместо этого должность и прибавку к зарплате отдали его коллеге, молодой девушке из Шри-Ланки. Генри был достаточно пьян, чтобы признаться, что, по его мнению, это решение как-то связано с ее расовой принадлежностью.

– Она, конечно, способная, но, по-моему, тут сыграли и другие факторы, – сказал он и рыгнул.

Настала пора мне доказать, что я – Хороший Белый Человек. Я должна была не согласиться с образом мыслей Генри и продемонстрировать, что веду себя последовательно, даже когда меня никто не видит и не слышит, – не зря же я запостила черный квадрат в «Инстаграме». Мне нужно было показать, что я прочла больше одной главы из «Белой хрупкости»[5], что я Союзница с большой буквы «С». Я должна бороться за правое дело, хоть рядом и нет никого, кто видит мою борьбу.

– Ты работаешь в «Стейт-стрит» дольше, чем она? – спросила я.

– Нет, конечно. Но я явно добился лучших результатов за меньшее время, – ответил Генри.

– Ясно, – сказала я.

– С работой она справляется неплохо, но я вкалываю гораздо больше.

Я решила сменить тему. Заставив его задуматься о своем внутреннем расизме, я бы только все испортила. К тому же был шанс, что его коллега все-таки не заслужила повышения. Кто знает, может быть, Генри действительно добился большего, чем она, за меньшее время.

Из своего неудобного положения я оглядела квартиру Генри. Она оказалась гораздо уютнее, чем я ожидала, вероятно, благодаря его высокой зарплате и материальной поддержке семьи. Мебель, похоже, заказывали на сайте «Флойд» или покупали в сети «Уэст элм», а сама квартира была на удивление аккуратной, хотя и лаконично обставленной. Держу пари, мамочка Генри помогла ему спланировать пространство. Уверена, мама называла эту квартиру «стартовой», хотя она была гораздо лучше всего, в чем я когда-либо жила.

Вот что готовит нам будущее. Будем нежиться в нашей квартире, заполненной добротной мебелью и кухонными полотенцами, которые мы купим в уютных магазинчиках, а не на «Амазоне». Развесим картины, аккуратно смешивая наши вкусы – словно кофе с идеальным соотношением сливок и сахара. Я заметила себе, что нужно будет по возвращении домой сделать генеральную уборку в квартире и содрать с мебели все оставшиеся наклейки из «Икеи». И еще стащить из туалета в ресторане хорошего мыла.

Генри встал и перевернул пластинку. После короткой паузы «Radiohead» запели «Everything in Its Right Place». Мне стало так уютно, что впору заплакать. Генри подошел к барному столику и щедро плеснул себе виски.

– Что будешь пить? – Он показал на бутылки.

– То же, что и ты. – Мне не хотелось трезветь.

Генри налил мне виски со льдом и протянул стакан. Он быстро взглянул на свой телефон, закатил глаза и с грохотом швырнул его на стол. Меня охватила паника, я подумала: а вдруг я не первая, кому Генри сегодня пытался назначить свидание? Я тут же прогнала эту мысль. Наверняка он просто искал сочувствия у коллег. Впрочем, это не важно. Сейчас здесь я, ко мне он обратился в трудную минуту, пусть даже эта трудность состояла в том, чтобы выплеснуть эмоции из-за карьерного взлета другой женщины.

Генри плюхнулся на диван рядом со мной и закрыл глаза, слегка покачиваясь в такт меланхоличной музыке. Когда он не смотрел на меня, мне казалось, что я имею право пялиться на него. Я разглядывала лицо Генри и представляла его маленьким мальчиком. Как он играет с отцом в бейсбол во дворе, как спрашивает у мамы, сколько печеньиц можно съесть после ужина. Держу пари, это была типичная американская семья из Новой Англии, из тех, которые ежегодно устраивают барбекю на День независимости. Вероятно, они владеют домом где-нибудь на Кейп-Коде и катером «Бостон Уэйлер». Они отправляют детей в университеты Лиги плюща и носят дорогую, но скромную одежду. Они заставляют своих детей работать не из необходимости, а чтобы воспитать в них чувство ответственности. Может быть, когда-нибудь эти люди станут моими родственниками. Возможно, все их достоинства передадутся мне, и мы достигнем того состояния полного единообразия, которое с такой гордостью демонстрируется на ежегодной семейной рождественской фотографии: мы все в белом, на пляже, улыбаемся, будто родились в этой нарядной рамке.

Генри открыл глаза и заметил, как я смотрю на него.

– Что? – спросил он.

Я смутилась и покраснела. Глазеть на Генри, когда он уже спалил меня, – это слишком интимно. Я перекинула через него ногу и села верхом, чтобы отвлечь его от бесстыдного разглядывания, за которым он меня застал. Потом нагнулась и поцеловала его. Он слегка напрягся, отвечая на поцелуй.

– У меня паршивое настроение, Лиллиан, – сказал Генри, слегка отстраняясь.

Я остановилась. Он пригласил меня, чтобы я просто побыла рядом? Посидим, поболтаем, а секса не будет? А может, он хочет поплакать у меня на груди и рассказать о неприятностях на работе? Посмотрим, обнявшись, старый фильм? Обсудим наконец вопросы, которых избегали; например, хочет ли он детей или верит ли в Бога? Его нежелание заниматься со мной сексом – это хорошая новость или смертный приговор нашим отношениям?

– Что мне сделать, чтобы тебе стало лучше? – спросила я.

Меня передернуло. Уж слишком пошло это прозвучало. На самом деле я хотела спросить: «Может, нам вместе посмотреть старые серии „Офиса“?», или «Может, взглянем на наши натальные карты и проверим нашу совместимость?», или «Может, нам показать друг другу наши детские фотографии и рассказать, как мы писались в постель?» А «Что мне сделать, чтобы тебе стало лучше?», наверное, прозвучало как «Дай-ка я пососу твой член», потому что Генри начал расстегивать штаны. Может, он сначала и хотел обойтись разговорами, но передумал.

Ну и отлично. В конце концов, я хотела заняться с ним сексом. Мой клитор выпирал из штанов с тех пор, как я пересела на Красную линию метро. Да и сейчас я находилась в полной боевой готовности. Я положила руку на почти эрегированный член Генри. Он обхватил меня за талию, поднял и понес в спальню. Я удивилась. Вот уж не предполагала, что Генри способен поднять шестьдесят три килограмма из положения сидя. Он бросил меня на кровать – не так ловко, как поднял, но я все равно оценила. Генри накинулся на меня, как нетерпеливый шестнадцатилетний мальчишка, готовый трахнуть миссис Робинсон. Он раздраженно дернул застежку моих джинсов, и я поняла, что он пьянее, чем мне казалось. Тогда я поцеловала его медленно и глубоко, стараясь сосредоточить его внимание на поцелуе, пока я расстегиваю штаны. Слава богу, я надела приличное нижнее белье, хотя Генри, похоже, все равно не обратил на него никакого внимания.

Генри перевернул меня на живот. Я не была готова к тому, что он войдет сзади, но все равно потянулась рукой к клитору и попыталась смочить себя. Когда Генри начал проталкиваться между моих ягодиц, я поняла, что он хочет войти не в ту дверь.

– О, может, мы… – начала я, но он уже непреклонно давил на мой анус. Меня затошнило. Но Генри, похоже, не уловил моего замешательства. – Подожди! Помедленнее… – Я рассмеялась, стараясь, чтобы это прозвучало сексуально и непринужденно. Он продолжал толкаться. – Генри…

Мне и раньше случалось попадать в такие ситуации, но обычно это было несерьезно, это нельзя было назвать настоящим изнасилованием. Но всегда чувствовалось, что это вот-вот должно произойти, воздух сгущался, что ли. Тот, кто был с тобой рядом, внезапно переставал осознавать, что внутри твоего тела человек. Им овладевал животный голод, он становился одержимым. Все то, о чем ты говорила с ним раньше, – что ты любишь кататься на велосипеде, готовишь болоньезе по бабушкиному рецепту, мечтаешь пробежать марафон, – в мгновение ока теряло значение. Любое свидетельство того, что ты человек, должно было исчезнуть, чтобы освободить место для его ненасытной потребности. Так им проще.

– Сначала мне нужно в душ. – Я попробовала переломить ход событий.

Генри продолжал толкаться:

– И так хорошо. Я не против.

– Генри, подожди секунду, – сказала я.

Мне не нравился анальный секс. Он не доставлял ничего, кроме ощущения, что ты сейчас испражнишься на другого человека и никакого облегчения от этого не испытаешь. Я никогда не чувствовала себя достаточно чистой, и даже попперсы не помогали мне расслабиться. Я делала это раз или два, просто чтобы поддержать свою репутацию сексуальной авантюристки, но на самом деле терпеть не могла этим заниматься. Но я же сама спросила Генри, что могу сделать, чтобы ему полегчало… Видимо, вот это.

– Эй, погоди… – Я сделала последнюю слабую попытку.

Но он, похоже, опять меня не услышал. Я ломала голову, что бы ему такое предложить взамен, какой утешительный приз. Интересно, смогу ли я выскользнуть из-под его потного тела и пошутить, что предпочитаю контролировать ситуацию. Может, мне снова поднять тему повышения его коллеги? Вдруг у него от этого пропадет эрекция? Я уже подумывала о том, чтобы громко сказать «нет» и сделать все, что нужно сделать, когда не хочешь чего-то делать.

Я открыла рот, но не смогла произнести ни слова.

Генри продолжал давить.

Поэтому я расслабила свой анус, насколько это было возможно, и позволила Генри трахнуть меня.