Я сидела на работе, бездумно перетаскивала фотографии Ведьмы Велнесс в «Пауэр поинте» и ждала, не завибрирует ли телефон. Прошло шесть дней с моего дня рождения, а Генри так и не вышел на связь. Я ему тоже не писала и поражалась собственному самообладанию. Наверное, это чувство сродни тому, что испытываешь при получения своего первого жетона общества «Анонимных Алкоголиков», хотя, честно говоря, единственное мое достижение заключалось в том, что я не выглядела неудачницей.

Я вспомнила наше первое свидание. Генри предложил пойти в спикизи[2] в финансовом квартале, недалеко от его офиса. Он сказал, что задержится на работе допоздна, и назначил встречу на половину десятого. Тут я насторожилась: я пока не была уверена, что Генри не опасен, а встречаться с мужчиной после восьми – слишком рискованно. К тому же была среда – как известно, один из худших дней недели. Поразмыслив, я все-таки решила пойти. В конце концов, лучше познакомиться с опасным мужчиной, чем сидеть дома и в одиночестве разогревать себе замороженный ужин.

Я потратила целый час на макияж – разрисовала лицо так, что стала совсем не похожа на себя. Бюстгальтер надела с пушапом, но небольшим, чтобы Генри не почувствовал себя обманутым, если мы после ужина переспим. Поездка на метро заняла около тридцати минут, и я успела принять крошечную – как те, что предлагают в самолете – порцию водки, чтобы расслабиться. Отпивая, я встретилась взглядом с дерганым неопрятным мужчиной, который, казалось, тоже не прочь был глотнуть. Я допила и закинула в рот жевательную резинку, чтобы Генри не счел меня алкоголичкой. Оглядев других пассажиров, я заметила молодую пару с ребенком. Женщина была в кашемировом пальто, на пальце у нее красовалось кольцо с большим бриллиантом, а мужчина выглядел так, будто покупал одежду исключительно у Ральфа Лорена. Их малыш сидел в дорогой коляске, и его, вероятно, звали Теодор или Брукс. Я наклонилась, чтобы лучше рассмотреть лицо мальчика, и с облегчением поняла, что он очень некрасив. Меня невероятно успокаивает, когда я получаю возможность убедиться, что у богатеев тоже рождаются страшненькие дети. Все-таки есть кармическая справедливость – можно купить все, кроме красоты. Уродливый младенец улыбнулся мне, и я ответила ему неискренней улыбкой.

Мать посмотрела на меня и просияла:

– Вы ему понравились.

Я не стала говорить, что это чувство невзаимно.

Генри встретил меня у бара, слегка приобнял, сказал, что рад снова видеть, и повел внутрь. В баре оказалось такое тусклое освещение, что пробираться к столу приходилось на ощупь, словно в доме с привидениями. Я оглядела других посетителей. В основном это были пожилые мужчины и, надо полагать, их любовницы. Генри вытер ладони о штаны. Он что, тоже нервничает?

– Это отличное место, – сказал он, глядя куда угодно, только не на меня.

Меню состояло из дорогущих авторских коктейлей, и у каждого рядом с названием было нарисовано определенное количество черепов, от одного до пяти, показывающее, насколько тебе снесет крышу этот напиток. Я заказала коктейль на четыре черепа – хотелось как следует набраться, но при этом не выглядеть не знающей меры пьянчужкой.

В ожидании напитков мы поболтали о том, как я сюда добиралась и какая на улице погода. Генри поинтересовался, чем я занимаюсь, и, в свою очередь, немного рассказал о работе. Я не особенно слушала, просто наблюдала, как он крутит часы на запястье, и представляла, каково это – быть за ним замужем. Поглощенность Генри работой меня порадовала, в этом ощущалась какая-то надежность. Он был не похож на тех парней, с которыми я спала раньше. Приходишь к таким домой – на полу в спальне надувной матрас, а на столике в гостиной кальян соседа по квартире. С Генри явно можно было строить будущее.

– У тебя есть братья или сестры? – спросил он.

Может, лучше солгать? Я знала, что если ты единственный ребенок в семье, все сразу делают вывод, что ты либо эгоистка, либо не от мира сего. Я снова представила Генри своим мужем:

– Я единственный ребенок.

Пожалуй, не следует начинать со лжи. И потом, мне не хотелось нанимать фальшивую сестру на нашу будущую свадьбу. Генри поднял брови:

– Так ты, значит, избалованная.

Стоит ли рассказывать Генри, что я выросла в бедности? Тут ведь как повезет: иногда такие жалостливые признания вызывают у людей симпатию к тебе, а иногда у них возникает желание держаться от тебя подальше – вдруг бедность заразна. Мать забеременела мною в двадцать один год после случайного секса. Вопреки советам бабушки сделать аборт, она решила оставить меня. Мама подавала эту историю как героическую. Она говорила, что оставить меня было самым умным решением в ее жизни, потому что в день моего рождения у нее появилась лучшая подруга. Она почти ничего не говорила о моем отце, кроме того, что его звали Кевин и что в день моего зачатия он угостил ее ужином в закусочной «Дэйри квин». Несколько лет назад она призналась, что нашла его на «Фейсбуке» и узнала, что он погиб в аварии: разбился, сев за руль пьяным. Кажется, эта новость ее не сильно опечалила, из чего можно сделать вывод, что я отнюдь не дитя любви. Это многое объясняет. Я всегда чувствовала себя не такой, как большинство людей, вероятно, потому, что была создана практически как генно-модифицированный помидор. Но этой подробностью я решила с Генри не делиться и согласилась, что да, я избалованная.

Мы еще немного поговорили о том, где жили в Бостоне и где учились. Генри сказал, что учился в Брауне[3]. У него точно гора с плеч упала, когда наконец представился случай похвастаться этим фактом. Я рассказала Генри о своей учебе в Университете Симмонса, и он изо всех сил старался делать вид, что мое образование вполне сравнимо с его. Он заказал нам по второму коктейлю. Фруктовое пойло плескалось в моем, в общем-то, пустом желудке. Улучив момент, я достала таблетку пепто-бисмола и проглотила, не запивая. Не хватало еще пукнуть, когда мы займемся сексом.

После бара мы отправились ко мне. Генри сказал, что его сосед дома и ему не нравится, когда о гостях не предупреждают заранее. Я не возражала: я-то как раз была не против позлить соседку по квартире.

Когда мы пришли ко мне, я быстро прибралась и, пока Генри мылся, засунула под подушку дезодорант. Выйдя из душа, он плюхнулся на диван и предложил посмотреть фильм, например «Малхолланд Драйв» Дэвида Линча. Генри заявил, что он большой киноман, а Линч – один из его любимых режиссеров. До того как заняться анализом рисков, Генри даже хотел стать режиссером. Родители не то чтобы совсем не одобряли его намерений, но и не горели желанием, чтобы их сын стал «голодным художником». Я понимала, что сейчас мне следовало бы блеснуть своими познаниями о кино, но последний фильм, который я смотрела, был «Тролли. Мировой тур». Мне он показался неплохим, но, пожалуй, о нем упоминать не стоило.

– Давно собиралась глянуть «Малхолланд Драйв», – сказала я.

У Генри загорелись глаза, он с энтузиазмом схватил пульт. Мужчинам нравится открывать нам новое. Им хочется думать о женщинах как о новорожденных несмышленышах, чья связь с культурой может быть установлена только через связь с мужчиной. Для большинства женщин это не так. Но для меня все именно так и было. Я читала книги, слушала джаз или смотрела старое кино, только если парень, с которым я спала, делал это.

Где-то на одиннадцатой минуте фильма Генри придвинулся ко мне ближе. Я восприняла это как разрешение поцеловать его. Он тут же ответил на поцелуй, но нам никак не удавалось поймать ритм. Наши зубы стукались, а язык он использовал слишком активно. Я обхватила его голову ладонями, словно это был джойстик от игровой приставки, и зафиксировала ее. Мы продолжали целоваться, и постепенно стало получаться лучше.

Мы переместились на кровать, я произнесла свою обычную фразу: «Обычно на первом свидании я себе такого не позволяю», и он поцеловал меня так страстно, будто это были самые прекрасные слова, которые ему говорили. Примерно через сорок секунд Генри кончил. По всем признакам это было очень удачное первое свидание.

Но сейчас, почти четыре месяца спустя, я все еще пыталась привязать его к себе.

Я постаралась сосредоточиться на своей презентации и добавила еще одно видео с Ведьмой Велнес. В нем она учила своих подписчиков общаться с умершими домашними питомцами. Она утверждала, что, сжигая кусочек шерсти и произнося заклинание, можно восстановить связь со своим покойным померанским шпицем. В слайд-шоу я отметила, что подобные публикации – отличная возможность наладить сотрудничество с компаниями, производящими товары для животных, такими как «Петко», «Пурина» и «Чуи». Когда я писала эти слова, мне хотелось умереть.

– Продолжай в том же духе! – кивнула Кэндис, следуя мимо моего стола в конференц-зал и бросив взгляд на экран моего компьютера.

На ней был комбинезон с зебровым принтом и черные кроксы – я бы такое надела, только если бы проспорила.

Я перевернула телефон, чтобы убедиться, что не пропустила сообщение. Ничего не было. Я выдохнула и напомнила себе, что подобные паузы в общении – это нормально для мужчин, особенно для таких, каких я обычно выбираю. Психолог, к которому я ходила в колледже, сказал, что меня тянет к эмоционально отстраненным мужчинам, потому что я выросла без отца. К психологу я обратилась не по своей воле, а по требованию администрации университета, после того как меня ложно обвинили в преследовании парня, с которым я встречалась. На самом деле это было забавное недоразумение: у меня имелся код от его комнаты в общежитии, а он несколько раз намекал, что любит сюрпризы. Я пробралась к нему в комнату с черепашкой, которую купила в зоомагазине, разделась догола и стала ждать его возвращения. Мне хотелось быть одновременно вежливой и милой (прийти с подарком) и сексуальной (прийти готовой к сексу). В итоге он явился в общежитие с родителями, и они были в шоке, увидев меня (и черепаху). Полагаю, в ту субботу был родительский день, хотя вот мы с мамой этот момент упустили. Его родители, разумеется, пришли в ужас, а он был слишком смущен, чтобы признаться, что моя выходка ему понравилась, поэтому заявил, что я преследую его. Дисциплинарный комитет велел мне держаться от бедняги подальше и сходить к психологу.

Я на первом же сеансе поняла, что терапия не для меня. Люди моего поколения одержимы раскопками своих детских травм и поиском «триггеров». Мои коллеги, говоря о своих психотерапевтах, часто называют их по имени, откровенно рассказывают о сеансах, словно это походы на футбол по понедельникам. Какое бесстыдство. Мне не хотелось проделывать эту работу: если парень опаздывал на свидание, думать о том, как мама однажды забыла забрать меня из школы; а засовывая палец в задницу мужчине, вспоминать о своем покойном отце. Все это никак не помогало мне обрести любовь.

Зато мы с Генри сейчас на верном пути к ней.

От презентации Ведьмы Велнес я вернулась к его профилю в «Линкедине». Генри недавно поделился там статьей об этичном венчурном капитализме. Я мало чего смыслила в венчурном капитализме, но его этичной версии явно не существовало – и все же я оценила это публичное проявление альтруизма. Надо будет потом непринужденно коснуться этой темы в разговоре.

Хуже всего было то, что мне не удавалось подловить Генри в соцсетях, как я ловила других. Встречаясь с другими мужчинами, я тщательно размещала в Интернете мины, на которые они могли наткнуться. Например, постила в сторис специально подобранный контент, отвечающий интересам объекта моей привязанности, а затем закрывала это от остальных моих подписчиков. Если моему объекту нравился боулинг, я выкладывала фотографию в боулинге. Если он слушал «Fleetwood Mac», я с помощью фотошопа редактировала итоги года в «Спотифае», чтобы эта группа значилась у меня как самый прослушиваемый исполнитель. У меня хватало чувства собственного достоинства на то, чтобы оградить от этого всех остальных; мне не нужно было, чтобы меня критиковали за слишком широкий спектр увлечений. Но Генри не пользовался социальными сетями, значит поймать его я могла только в реальной жизни.

Это было невероятно неудобно. Мой телефон завибрировал, и я схватила его со скоростью заправского шахматиста. Это оказалась всего лишь моя подруга Джейми.

Хочешь выпить сегодня попозже?

Я подумала и ответила:

Можно место выберу я?

Появились три точки, потом ответ:

Конечно!

Лошара она все-таки…