Генри должен был прийти через десять минут, хотя он, случалось, опаздывал, но самое большее минут на сорок пять. Я сидела на кухне и пила вино из большого бокала, прощаясь с унылым двадцать восьмым годом жизни: со скучной работой, заурядными друзьями и дурацкой прямой челкой, которую зачем-то отращивала большую часть года.

В восемь тридцать Генри наконец позвонил в мою дверь. Он пришел прямо с работы: в белой рубашке и брюках цвета хаки, которые неприлично обтягивали его в паху. Как ни странно, это лишь усилило мое желание переспать с ним.

– Как на работе? – спросил он, отхлебнув из своего бокала.

– Отлично, – сказала я и повела его к дивану. – Мне поручили большой проект.

Генри расстегнул манжеты рубашки, закатал рукава и удобно устроился на диване.

– Поздравляю. Иди ко мне. – Он поставил бокал и поцеловал меня.

Генри не из болтливых и не из тех, кто тратит много времени на прелюдию к сексу. Он предпочитал сразу переходить к делу – черта, которая, видимо, помогала ему успешно справляться с напряженной работой в финансовой сфере. Я не имела ничего против. Мне не требовалось настраиваться на секс: я ни на минуту не переставала думать о Генри.

Через пятнадцать минут после его прихода мы были уже в постели.

Я не могу похвастаться большими сиськами, но Генри использовал то, что есть, на полную катушку. Обычно это означало, что он будет долго сосать мою грудь. Иногда я начинала бояться, что оттуда действительно польется молоко… или кровь. Его голова качалась надо мной, а я лежала на спине и притворялась, что наслаждаюсь. Секс с мужчинами всегда был для меня прежде всего перфомансом. Сняв трусики, я становилась другим человеком: из двадцатидевятилетней невротички со средненькой работой я превращалась в крутую, готовую на все девчонку – из тех, что прыгают с парашютом, окунаются в ледяную прорубь, в фотобудке задирают майку с криком «Свободу соскам!», подруг называют «бандой», а на фестивалях запросто садятся на плечи мускулистым красавцам. Я была самой сексуальной на свете. Мне нравилось, когда меня шлепали и душили, а однажды я довела парня до оргазма одним лишь локтем. Такую власть не купишь.

Генри нравилась моя раскрепощенность. Он прослушал в колледже один-единственный курс по гендерным исследованиям и часто упоминал об этом в разговорах со мной, утверждая, что именно этот курс сформировал его как личность. Не то чтобы на практике феминизм Генри был очень заметен. Но, видимо, он полагал, что освободиться от оков общества и раскрепоститься для женщины означает позволить мужчине кончить тебе в глаз.

Мой план состоял в том, чтобы заставить Генри полюбить меня, но двигаться к этому следовало постепенно и осторожно. За свои двадцать с небольшим я успела понять: мужчины – существа пугливые и капризные. Добиться, чтобы они что-то запланировали на неделю вперед или познакомили тебя со своими друзьями, – все равно что кинуть камень в зайца: он исчезнет раньше, чем камень пролетит половину пути. Последние четыре месяца я потратила на то, чтобы создать определенный образ себя – женщины, которую не раздражает, что с ней никогда не встречаются раньше восьми, и которая обожает слушать, как Генри пересказывает все части «Дюны». Я понемногу готовила Генри к полноценным отношениям, неделю за неделей изматывая его хорошим сексом и тщательно подобранными общими интересами. Раньше я встречалась с мужчинами не дольше двух месяцев; все заканчивалось, как только я давала понять, что я тоже человек, у которого есть чувства, а не телка, с которой они познакомились на фестивале «Коачелла». Но с Генри я не собиралась наступать на те же грабли. Еще одни отношения насмарку – ну уж нет!

До сих пор моя тактика давала достойные результаты. Постепенно Генри стал упоминать друзей и родственников, с которыми хотел бы меня познакомить, и места, куда мы могли бы когда-нибудь съездить. Наше гипотетическое будущее вырисовывалось на глазах.

Я лежала на спине, Генри грыз мои соски, и они уже болели. Тогда я перевернула его и легла сверху. Переворачивать Генри было несложно. Мы весили почти одинаково; я обычно выбирала субтильных мужчин болезненного вида – словно они только что вернулись из Англии шестнадцатого века. Я оседлала Генри, и мне открылась его бледная грудь со скромной дорожкой темно-каштановых волос. Я подергала его за волосы. Когда мы занимались сексом, мне можно было делать все, что угодно. Генри скорее счел бы меня эксцентричной, чем сумасшедшей. Мне нравилось, что он истолковывал все странности в мою пользу.

– Ты такая сексуальная, Лиллиан! – сказал он.

– Знаю, – ответила я.

Так-то я не считала себя уж очень сексуальной. У меня большой нос и резкие черты лица, поэтому лицо в состоянии покоя выглядит злобным, а волосы я сама дома крашу в темно-рыжий цвет, – в общем, дешевая подделка под Чаппелл Рон. Мне досталась мальчишеская грудь, но зеленые глаза и вполне приличная задница спасали впечатление. Иногда я мечтала о большом наследстве: тогда можно было бы исправить недостатки с помощью пластической хирургии, накладных ресниц и постоянных инъекций ботокса в нужные места. Но у меня не было таких средств, поэтому приходилось брать изобретательностью в брачном танце. Людей привлекала моя наигранная уверенность в себе. Я шла по жизни с таким видом, что все понимали: эта умеет трахаться. Так оно и было. Именно в сексе я старалась преуспеть большую часть своих лет. Я, может, и не была первой, к кому подходили в баре, но, почуяв, что я за фрукт, домой уводили именно меня.

Генри сгреб одну из моих недосисек, и от этого… слегка обмяк, но я сделала вид, что не заметила. Я просто положила его руку на свою задницу, и былая твердость вернулась. Я ввела его член внутрь, тем самым начав ритуал, который мы всегда выполняли во время секса.

– Может, нам… – начал он.

– Надеть презерватив? – подхватила я.

– Да. Боже, как же ты классно…

– Знаю, – сказала я.

– Я сейчас ко…

Рот у Генри округлился, а глаза расширились, как у кота, увидевшего за окном птицу, и он кончил в меня. Он блаженно выдохнул. Я застонала в ответ, как будто его оргазм меня возбудил. Обычно Генри кончал где-то через тридцать секунд, максимум – через две минуты. Но мне было все равно, сколько он продержится. Даже лестно, когда мужчина не может больше терпеть.

– Тебе понравилось? – спросил он.

– Это было потрясающе, – заверила я.

Я знала, что он не предложит мне кончить, – не такие у нас были отношения. Я не возражала. Оргазм во время гетеросексуального секса – нечто доступное только в длительных отношениях, при такой любви и таком доверии, что ты можешь дать мужчине понять: он и рядом не лежал с твоим клитором. Мы с Генри пока еще только шли к этому. А уж когда он будет мой, я его обучу.

Я скатилась с Генри и потащилась в свой смежный санузел, подставив руку себе между ног, чтобы сперма не вылилась на пол. Я закрыла за собой дверь, села на унитаз и помочилась, тихонько пукнув. Почему бы гравитации не защитить меня от нежелательной беременности? Конечно, это было безответственно с моей стороны. Когда я спрашивала своих партнеров, нет ли у них заболеваний, передающихся половым путем, они все, как один, отвечали «нет», и я им безоговорочно верила. Я почти не пользовалась презервативами и считала, что прерванный половой акт – надежный способ контрацепции. К счастью, ничего серьезнее хламидиоза со мной не случалось. Я придерживалась двух правил: позволяла мужчинам кончать в меня только после второго свидания и принимала «таблетку следующего дня», если они кончали, когда я была снизу. Я подозревала, что эти меры предосторожности не имеют значения, потому что я все равно бесплодна. Я не могла подтвердить эту теорию соответствующим диагнозом, но мои месячные казались бутафорскими, даже кровь на прокладках выглядела ненастоящей – прямо как киношный реквизит. Я не хотела детей, так что мысль о бесплодии не приводила меня в отчаяние – в отличие от всех остальных. В колледже я как-то по пьяни сказала соседке по комнате Франческе, что, похоже, бесплодна.

– Не говори так, – строго предупредила Франческа. – Рано или поздно ты захочешь детей.

– Не думаю. – Я взяла еще кусочек пиццы, обмакнула его в чесночный соус и забросила в рот, как будто участвовала в соревновании едоков.

Мы с Франческой не были близкими подругами. Мы тусовались по отдельности и сближались только тогда, когда обе оказывались пьяными в нашей комнате в общежитии. У меня сложилось впечатление, что она была религиозна на свой чудаковатый лад, а еще у нее на столе стояло столько фотографий брата, что я предположила, будто между ними что-то есть. Мне было наплевать на ее мнение о том, смогу ли я быть матерью и нужно ли мне ею быть. Не всем же рожать детей. Я бы завела ребенка только в том случае, если бы сказочно разбогатела и смогла бы позволить себе нанять круглосуточную няню. В этом идеальном мире я бы видела своих гипотетических отпрысков час в неделю, и все это время они бы благодарили меня за то, что я их содержу. Почему я должна притворяться, что неспособность иметь детей – это беда? Если бы я все же забеременела, мысль об аборте пришла бы мне в голову скорее, чем Кен Дженнингс успел бы нажать на кнопку в телевикторине.

– Да ладно, – сказала я своей соседке по комнате, – если у меня не будет детей, это не конец света.

– Выпускать в мир такую энергию опасно, – с важностью произнесла Франческа.

Я спустила воду в туалете. А вдруг это моя убежденность, что я бесплодна, сделала меня бесплодной? Мне случалось читать о магическом мышлении, что, мол, с его помощью можно притянуть хорошие события. А вдруг у меня есть способность силой мысли вызывать к жизни что-то темное?

Когда я вернулась в спальню, Генри сидел, уткнувшись в телефон.

– Я в душ, – сказала я.

Генри хмыкнул в ответ, увлеченный тем, что видел на экране. Я старалась не ревновать к незнакомке, которая написала то, что он сейчас читал. Забравшись в душ, я быстро помастурбировала, прокручивая в голове сцену из фильма «Свадьба лучшего друга», где Дермот Малруни слизывает кольцо с пальца Джулии Робертс. Мне потребовалось секунд двадцать, чтобы кончить, представив себе, как они долго смотрят друг на друга. Потом я вытерлась и пошла на кухню за вином. Вернувшись в спальню с бутылкой, я обнаружила Генри на краю кровати, полностью одетого. Он оставался у меня на ночь только один раз, после того как мы в четверг вечером выпили по бутылке текилы. У меня хватило чувства собственного достоинства не пытаться раскрутить его на еще одну ночевку без бутылки. Но я пока была не готова к его уходу.

– Ты уходишь? – Я старалась, чтобы мой голос звучал приветливо.

– У меня еще куча работы, – ответил Генри.

– У тебя ноутбук с собой? Можешь работать здесь, если хочешь.

Я понимала, насколько жалко прозвучало это предложение.

– Боюсь, ты будешь меня отвлекать. – Генри подмигнул, натягивая носки.

Я безжизненно улыбнулась, прислонившись к дверному косяку. Руки отяжелели. Все-таки четыре бокала вина натощак… Кажется, я немного пьяна. Из-за алкоголя и половых гормонов, захлестнувших мой мозг, вид одевающегося Генри вдруг показался мне катастрофой.

– У меня сегодня день рождения, – выпалила я.

Генри замер.

– Что? – потрясенно спросил он. – Серьезно?

Я совершила ошибку. Он теперь наверняка решит, что я жалкое создание – жду, что парень напишет мне в день рождения, сижу дома в одиночестве и мечтаю о том, чтобы со мной случилось что-то хорошее, ведь ничего хорошего со мной никогда не случалось.

– Я уже отметила с друзьями за ужином, – поспешила я исправить положение. – Вообще-то, я против дней рождения. Ненавижу всю эту хрень с поздравлениями, подарками… Это же тупо выкачка денег.

– Почему ты мне не сказала? Я бы… Ну, я бы понял, что у тебя планы. Но я бы послал тебе открытку или что-то в этом роде. – Генри нервно почесался.

– Я не хотела, чтобы ты это делал! – сказала я, и это прозвучало вполне убедительно. – Люди не должны тратить деньги на такие вещи.

Это даже не было совсем уж неправдой. Я привыкла получать дерьмовые подарки на день рождения. В детстве мы с мамой жили в съемном одноэтажном доме в Арлингтоне, штат Массачусетс. У нас было все необходимое, но ничего лишнего. Мы едва могли себе позволить отопление, что уж говорить о модных уггах или что там еще я могла бы захотеть на день рождения. Обычно мама делала мне что-нибудь своими руками – например, вязала шарф цвета рвоты. Или дарила купоны на дополнительные часы у телевизора. День рождения был обычным днем – свидетельством того, что время идет, и больше ничем.

– Да нет, честно, все в порядке, – заверила я. – Я уже отпраздновала.

Генри выдохнул и задумчиво посмотрел на наполовину надетый носок. Потом натянул его.

Неужели я испортила вечер?

– Ладно, подожди, – сказал Генри. – Я сейчас вернусь.

Генри встал и вышел из спальни, закрыв за собой дверь. Я на мгновение испугалась, что он сбежит, но потом услышала, как он что-то ищет у меня в гостиной. Хорошо, что моей соседки по квартире Элизы не было дома. Что бы она сказала, увидев, как мой парень хозяйничает в нашей с ней общей комнате? Она осуждала меня за мимолетные романы – вероятно, завидовала, будучи сама обречена на воздержание. Спустя минуту Генри вернулся в комнату, держа что-то за спиной.

– Закрой глаза, – сказал он.

– Зачем? – спросила я.

– Просто закрой, – сказал Генри. – Доверься мне.

Я закрыла глаза, мое сердце забилось от радостного предчувствия.

– А теперь открой, – велел Генри.

Передо мной стоял Генри с зажженной свечой «Янки» в руке. В комнате запахло имбирным печеньем. Я улыбнулась.

– С днем рождения, Лиллиан!

Мое сердце наполнилось нежностью.

– А теперь загадай желание! – Он придвинул свечу ближе.

Я подалась вперед и закрыла глаза. Подумала о том, сколько еще дней рождения мы отпразднуем вместе. О том, как Генри будет устраивать мне вечеринки-сюрпризы, брать меня с собой в поездки, присылать цветы мне на работу, вызывая восхищение у моих коллег. Я представила себе, как Генри, увидев пожилую пару на улице, говорит мне:

– Когда-нибудь мы будем как они.

Это вам не торт на работе! На этот раз я решила загадать желание.

Я хочу, чтобы Генри Дэвис полюбил меня, и добьюсь своего, чего бы мне это ни стоило.