Я сидела в вагоне с небольшим свертком шалфея в руках, возвращалась от матери домой. Поездка из Арлингтона в Мишн-Хилл обычно занимала чуть больше часа. Я почувствовала, как тяжелеют веки: я не спала всю ночь, ворочалась с боку на бок. Во мне бурлил адреналин, как у спортсмена перед олимпийским стартом. А не забраться ли в кровать к маме и не уснуть ли у нее в ногах, как собака? В детстве, лет до двенадцати, я так и делала, пока она не сказала, что я слишком взрослая для подобного поведения. В итоге я осталась в своей кровати. И вообще, я даже не знаю теперь, какие у меня отношения с собственной матерью.

Поезд ни шатко ни валко двигался вперед, я беспомощно мотала головой, то проваливаясь в сон, то просыпаясь. Хоть бы не встретить никого из знакомых. Наверное, я выглядела как наркоманка из Саут-Бостона, которая едет в метадоновую клинику за своей ежедневной дозой. «Сентрал», – с сильным акцентом объявил машинист через громкоговоритель.

В конце концов я больше не смогла бороться, меня одолел сон.

Я покачиваюсь на заднем сиденье «Убера». Тело кажется легким и неустойчивым, будто я под водой. Смотрю в окно, и мне хочется, чтобы звучала песня «A Thousand Miles» Ванессы Карлтон. Я спрашиваю водителя, можно ли подключить мой телефон, чтобы послушать ее, но он делает вид, что не слышит.

Не могу разобрать, на каком языке эта песня. Может, на русском?

– Можно я воткну свой айфон? – снова спрашиваю я.

– Ладно, – отвечает хриплый голос.

Тут я осознаю, что все равно оставила телефон дома. Ладно, проехали.

На зеркале заднего вида у него болтаются четки. Я ловлю взгляд водителя. Интересно, считает ли он меня дьяволицей. И не дьяволица ли я в самом деле? Что я здесь делаю? В чем состоит мой план?

Заднее стекло опущено. Водитель пытается не дать мне уснуть. Я понимаю, что он может меня изнасиловать, но гоню этот страх прочь, боясь материализации собственных мыслей. Меня может стошнить.

– Только не смейте блевать! – предупреждает водитель.

Я стою около двери бара в тонких пижамных штанах, рубашке с длинными рукавами и домашних шлепанцах. Не самый лучший наряд для выхода. Мимо проходит бездомная женщина и кивает мне, словно говоря: «Добро пожаловать к нам на район, товарищ!»

Я прислоняюсь к стене и на минуту засыпаю.

Просыпаюсь и вспоминаю, что у меня тут дело.

Хорошо, что документы взяла. Вышибала долго разглядывает фото в удостоверении. Может, он хочет меня трахнуть?

– У меня есть парень, – говорю я. – Он как раз внутри.

Ни на кого ни глядя, иду в туалет.

В туалете я вижу в зеркале незнакомую женщину, она уставилась на меня. Женщина кажется мне уродкой, пока я не понимаю, что у нее мое лицо. Может, здесь плохое освещение. Я поднимаю и опускаю брови, чтобы убедиться, что еще жива. Кажется, жива.

У меня с собой большая сумка. Я не смотрю, что внутри, но знаю, что там есть все необходимое.

Сажусь на унитаз и отключаюсь на несколько минут.

Слишком резко встаю, и струйка мочи стекает по моей ноге.

– Ты там долго еще? – спрашивает стервозный женский голос.

– Занято! – отвечаю я.

Почему, когда пользуешься туалетом, всегда чувствуешь себя так неловко?

– Ты чертова сталкерша! – кричит он.

Кажется, мы деремся. Генри перестает орать на меня, когда мимо проходит группа мужчин. Я делаю жалостное лицо, типа: «Мой парень меня бьет», но они не останавливаются. Похоже, рыцари нынче перевелись.

Генри идет домой, а я следую за ним. Мне нужно с ним поговорить. Я не могу отпустить его, пока мы не поговорим.

Генри тоже пьян. Пошатываясь, он пытается оторваться от меня. Возможно, я действительно веду себя как сталкер. Со спины он выглядит маленьким и беспомощным. Я бегу за ним.

– Я лишь хочу поговорить, – твержу я заплетающимся языком.

Этот голос вовсе не похож на мой.

– Ты сумасшедшая, – говорит Генри.

Теперь он повернулся ко мне лицом. Наконец-то мы разговариваем. Но он не хочет слушать. Мне нужно заставить его слушать.

Я вспоминаю, зачем взяла сумку, и достаю из нее важную вещь, которую захватила с собой. Мне не хочется ее использовать. Я просто хочу напугать его, проучить. Хочу, чтобы он почувствовал то, что чувствовала я. Чтобы он понял, как на самом деле страшно, когда не контролируешь собственное тело.

Я вовсе не хочу причинять ему вред. Но он опять не слушает. Может, ему все равно, что я хочу сказать? Может, ему всегда было все равно? Может, я для него всегда была только телом, в котором и нет никакой души?

Плоть на самом деле довольно мягкая, пока не упрешься в кость.

В плоти много крови. Гораздо больше, чем показывают в кино.

Я успокаиваю Генри, говорю, что с ним все будет хорошо.

Телефон я не взяла, так что не могу никому позвонить. К его телефону даже не притрагиваюсь.

– Тсссс. – Я держу в ладонях его лицо, пока он засыпает. Во сне он выглядит безобидным. Но я-то знаю, на что он способен.

А все-таки приятно, когда последнее слово остается за тобой.

Адреналин согревает.

Я быстро хожу.

Никто не нападет на тебя, если ты сама чудовище.