Я пила два дня подряд после того, как увидела историю поездок на «Убере». Выпила все, что было дома: вино, водку, мятный шнапс и коробку вина «Франциа». Когда алкоголь закончился, я сходила в магазин на углу и закупилась еще. Одно похмелье перетекало в другое, притупляясь лишь новыми порциями выпивки и жирной едой навынос. Я велела доставщикам оставлять заказ у двери, как еду заключенному. Когда они уходили, я выбегала, словно неуклюжая крыса, хватала свою добычу и утаскивала к себе. Я понимала, что мое пьянство выросло в проблему, что это уже запой и что так недолго и концы отдать, но остановиться не могла. Пьяной можно было существовать в подвешенном состоянии между реальностью и сном. Протрезвев, я должна была бы задуматься о том, что может означать эта проклятая поездка в такси.

Я изучила информацию об амбиене и его влиянии на память. На «Реддите» мне рассказали, что провалы в памяти при приеме амбиена – распространенное явление, особенно если сочетать таблетки с алкоголем. Одна женщина, например, написала, что изменила мужу под действием этого препарата, что это разрушило ее брак, а следовательно, ее жизнь. Там было бесконечное количество рассказов о неверности, ссорах, преследовании, сексе и множестве других очень плохих поступков. Кто-то даже забывал забрать своих детей из школы. Однако никто не упоминал, что под воздействием амбиена совершил убийство.

Я загуглила «убийство под амбиеном» в приватном браузере на ноутбуке и увидела, что довольно много людей действительно совершали убийства под действием этого препарата, а если их ловили, в качестве оправдания ссылались на непреднамеренное опьянение. Один мужчина подъехал на машине к дому своего начальника и хладнокровно застрелил его. Запись с камер наблюдения показала, что по пути он аккуратно останавливался на каждом светофоре.

В глубине души я знала, что я никакая не убийца. Может, я и наступала на пауков вместо того, чтобы выносить их на улицу и отпускать на волю, но я не смогла бы причинить вред никому крупнее жука. И Генри мне нравился; возможно, я даже любила его. Я бы ни при каких обстоятельствах не стала лишать его жизни. Каково-то мне придется в тюрьме… Я представила себе, как толпа лесбиянок дерется за право заполучить меня в качестве любовницы. Пришлось бы жить с одной из них, чтобы она меня защищала от остальных, или даже полюбить ее. Кстати, там же режим, я бы привела себя в форму и выглядела бы лучше, чем раньше. Может, я снова обратилась бы к религии – просто чтобы было во что верить, пока меня вынуждают ходить в сортир на глазах у сокамерниц. Я бы приобрела несколько поклонников на воле. Мне бы приходили сотни писем от людей, привлеченных либо верой в мою невиновность, либо верой в мою вину – прямо как в случае с Джипси Роуз Бланшар[27]. Я бы оставила в прошлом людей из прежней жизни: Гектора, Джейми, Нору и в том числе мать. Пришлось бы существовать в новой субкультуре, среди тех, кого не смущают такие преступления, как то, в котором меня обвинят. Будет трудно, но в конце концов меня полюбят и примут в этом сообществе. Когда я выйду, обо мне снимут престижный телесериал. Мою роль исполнит прекрасная актриса, которая возьмет меня с собой на церемонию вручения премии «Эмми» и произнесет речь о том, как долго меня не понимали. Потребуется время, но я получу свое публичное искупление. Нора позвонит мне из своего дома в пригороде (двое ее сопливых детей будут орать на заднем плане) и скажет, что рада, что у меня все хорошо. И тогда я пойму, что, даже проведя изрядный кусок жизни в тюрьме, все равно живу лучше, чем она.

Или наоборот, в тюрьме будет ужасно: травля, еда на вкус, как пенопласт с добавкой глутамата натрия. Мне придется сдружиться с белыми сокамерницами из соображений безопасности, водить компанию с неонацистами и сторонниками превосходства белой расы. Мать от меня отречется, а Гектор даст интервью для программы «60 минут» – расскажет, что всегда подозревал, что преступление совершила именно я. Элиза напишет в «Твиттере», как несколько лет спала в пяти метрах от убийцы, и ее будут хвалить за храбрость. В чем же состояла ее так называемая храбрость? Она просто дрыхла с затычками в ушах. Мне откажут в условно-досрочном освобождении, и лучшие свои годы я бесславно просижу в камере.

Честность всегда наказуема. Я не могла рисковать. Никому нельзя рассказывать о поездке в такси. В любом случае я не убийца. Нет смысла рушить свою жизнь из-за одной глупой выходки. Вообще не важно, что на самом деле произошло той ночью. Интересно, задаст ли Джейми снова вопрос об этом платеже. Мы с ней в любом случае отдаляемся друг от друга. Значит, наша дружба себя исчерпала. Пришла пора начать новую главу и полностью переизобрести себя. Сменить квартиру и найти новых друзей. Я подумывала уехать из Бостона и прикидывала, в каких еще городах мой рейтинг мог бы остаться выше семерки. Может, в Чикаго? В Детройте – точно, но я еще не так низко пала.

Пока что мне хотелось выбраться из этой квартиры хотя бы на время. После проклятия здесь царила токсичная энергетика. Я написала маме и попросила ее приготовить мне спальное место. Через тридцать секунд она ответила:

КОНЕЧНО. ВСЕГДА ТЕБЕ РАДА.

Хотя моя мать жила в Арлингтоне, штат Массачусетс, а ближайший приличный пляж находился как минимум в пятнадцати километрах от нее, дом непонятно почему был пропитан пляжной атмосферой. На стенах висели таблички:

Даже когда ты без рубашки и туфель – проблемы с тобой.

Жизнь – это пляж, блин!

Пока Салли продает ракушки, я пытаюсь расслабиться!

С коктейлем Май Тай все становится лучше.

Я живу по островному времени.

В этом доме всегда пять часов!

Más margaritas, por favor![28]

Я смотрела на свою самую нелюбимую картину с китом, а мать сидела напротив и обеспокоенно смотрела на меня. Весь дом пропах моим детством – смесью ванили и, вероятно, плесени. Мать была откровенно встревожена. За неделю запоя я набрала килограмма три, к тому же совсем не спала. Увидеть себя осуждающими глазами матери было настоящим потрясением. Я поняла, что выгляжу так, будто только что вышла из самолета после двадцатитрехчасового перелета с адской турбулентностью; возможно, одна из дверей даже отвалилась в воздухе.

– Ты следишь за своим здоровьем, дорогая? – спросила она, и в глазах ее светилось беспокойство.

– Конечно, – солгала я.

Я не сказала ей, что моя кровь, по-моему, все еще на девяносто процентов состоит из водки «Смирнофф», а кишечник буквально висит на волоске. Что сколько бы раз я ни умывалась, поры снова забиваются жиром уже через секунду. Что я постоянно нахожусь где-то между сном и явью.

– И на работе все в порядке? – Она поджала губы.

Когда-нибудь мне придется сказать маме, что я потеряла работу, но сегодня был неподходящий день для признания.

– Да. На работе все нормально. Работа как работа, – сказала я небрежно.

– А что ты ешь? – Она бросила взгляд на мой живот, как это обычно делают все матери-бумеры.

Я безуспешно попыталась вдохнуть поглубже и втянуть его. Именно такие вопросы в четырнадцать лет спровоцировали у меня расстройство пищевого поведения. К счастью, когда я повзрослела, мне стало лень мусолить эту тему.

– Я сбалансированно питаюсь, – ответила я фразой, которую услышала в одном подкасте.

– Ну что ж, может, примешь душ и разложишь свои вещи? – предложила мама. – А я приготовлю нам поесть.

– Ладно, – сказала я.

Какое облегчение, когда тебе подсказывают, что нужно делать.

Я отнесла сумку с вещами в свою комнату, которую мама, согласно моим указаниям, не трогала с тех пор, как я переехала. Однажды она поставила туда беговую дорожку, пытаясь превратить комнату в тренажерный зал, и я расплакалась. Мне тогда было двадцать три. Теперь она знала, что лучше ничего здесь не менять без моего согласия. Стены были выкрашены в темно-розовый цвет – такое решение я приняла в старшей школе, и с тех пор приходилось его придерживаться. Повсюду висели фотографии в рамках с моего выпускного и других важных событий. На многих снимках были старые школьные друзья, которые тогда еще не бросили меня, как самого неудачного щенка в помете.

После душа я чувствовала себя и выглядела немного лучше. Волосы были чистые, а кожа ненадолго утратила жирный блеск – спасибо дешевому гелю для умывания «Сент-Ив», который мама держала в ванной. Когда я вышла, она смотрела «Йеллоустоун». Нас ждал цезарь с курицей.

Она смерила меня взглядом:

– Ну вот, уже ничего.

Мама жестом предложила мне сесть рядом и продолжила смотреть свой сериал, попутно поясняя, кто там с кем спит, кто хороший ковбой, кто плохой, кто – так, ни рыба ни мясо. Я быстро втянулась в драмы этих суровых и красивых людей, хотя никогда раньше не видела этот сериал.

Оказалось, что убийства на этом ранчо – довольно частое явление. Вот, значит, как мама к этому относится. Когда серия закончилась, я решила сделать себе выпить.

– И мне тоже налей, – сказала мама, радуясь предлогу выпить в будний день.

Началась следующая серия. Я потягивала виски и потихоньку согревалась. Минут через двадцать мое тело расслабилось под действием алкоголя.

Я спрашивала себя, существует ли сценарий, в котором я могла бы быть полностью честной с матерью. Поймет ли она, если рассказать ей о проклятии? А о моей ночной вылазке? Простит ли она меня, если я действительно совершила что-то похуже этих двух дурацких поступков? Хотелось верить, что мама в любом случае будет на моей стороне. Но даже если она отреагирует нормально, то все равно станет воспринимать меня несколько иначе. Может, будет напрягаться каждый раз, как я беру нож, когда мы вместе готовим, или предложит пропить курс лекарств. Даже если она будет по-прежнему любить меня, все равно на некоторое время почва уйдет у нас из-под ног и привычный ландшафт наших отношений изменится.

– Я была странным ребенком? – спросила я маму.

Ее явно раздражало, что я мешаю ей смотреть сериал, но она поставила его на паузу:

– А что?

– Да так, просто, – сказала я, задетая тем, что она сразу не ответила: «Нет».

Помолчав, она произнесла:

– Ты плясала только под свою собственную дудку.

– Как это?

– Ну, не знаю. Иногда с тобой случались неприятности. Ты делала такие вещи, которые люди не понимали.

Она уставилась в стену, словно там был портал в прошлое:

– Думаю, ты это унаследовала от отца. – Она поерзала на диване, видно было, что ей очень хочется сменить тему.

– Как ты можешь говорить, что это у меня от отца? Ты ведь даже не знала его по-настоящему.

Мама сделала большой глоток:

– Ну, немного все-таки знала. Ты с ним тоже однажды встречалась.

– Что? – Она никогда раньше не говорила мне об этом. – Когда я с ним встречалась?

– О, ты была совсем маленькая. Он как-то раз оказался в наших краях и решил посмотреть на тебя. Но… не сложилось, – засмеялась она.

– Почему? Что случилось? – Мне отчаянно хотелось узнать больше.

– Он был халявщик. Небось хотел проверить, есть ли у нас деньги. – Она обвела рукой комнату, указывая на нашу обстановку. – И понял, что денег нет.

– И ушел? – спросила я.

Она кивнула:

– Он пробыл здесь минут двадцать.

Я попыталась это осмыслить: мой отец за двадцать минут понял, что я не стою того, чтобы со мной общаться.

– Я когда-нибудь… причиняла кому-нибудь вред в детстве? – Я положила на колени подушку и обхватила ее руками.

– Ну, той девочке, Мелани, – вздохнула мама. – Тот инцидент в зоопарке…

– Но она же не пострадала, – возразила я. – Я не причинила ей реального вреда.

– Но ты же ее толкнула. Учительница хотела, чтобы я отвела тебя к психиатру. Всех потряс этот случай.

Я вспомнила, что в детстве мама не единожды собиралась отвести меня к психологу: один раз после случая в зоопарке, другой – когда мне было лет восемь. Играя во дворе, я уговорила трехлетнего соседского мальчика зайти в лес и спрятаться – напугать родителей. Малыш слишком хорошо выполнил мои инструкции и пропал до наступления ночи. Когда его наконец нашли, он тут же сдал меня, пролепетав мое имя на своем детском языке. После этого мама предложила мне сходить к психологу. Я согласилась, но, узнав стоимость консультации, мама решила, что со мной, пожалуй, все в порядке.

Я вспомнила день инцидента в зоопарке. Когда мы вернулись домой, мама велела мне идти к себе и подумать о своем поведении. В детстве я приходила в восторг, когда она притворялась матерью, которая воспитывает меня, а я – ребенком, который ее слушается. Мы словно изображали нормальную семью, только папы никогда не было дома – должно быть, за молоком вышел. В те времена я обычно не страдала от последствий своих поступков. А у мамы не было сил доводить наказание до конца. В пять лет я камнем нацарапала свое имя на маминой машине, и меня поставили в угол, но уже через несколько минут выпустили, чтобы мы могли вместе посмотреть «Друзей». В доме были только мы вдвоем: она не могла себе позволить враждовать со мной.

– Но ведь физически я никому не причинила вреда? – допытывалась я.

– Нет. – Мама уставилась на экран, с нетерпением ожидая, когда можно будет вернуться к сериалу. – Почему ты вообще меня обо всем этом расспрашиваешь?

Я сглотнула. Я уже говорила маме, что дело Генри закрыто, но сейчас мне представился шанс рассказать ей о том, что я совершила – или могла совершить. Это был мой шанс посмотреть в глаза женщине, даровавшей мне жизнь, и задать ей вопрос, который не выходил у меня из головы с тех пор, как Джейми рассказала мне о платеже за «Убер»: способна ли я на такое?

– Так вот, насчет Генри… Выяснилось, что я все же выходила из дома той ночью… – начала я. У меня дрожали руки. – …В тот вечер я приняла амбиен, чтобы заснуть, поэтому я и не запомнила, что выходила…

Мама резко повернулась ко мне:

– С каких это пор ты принимаешь амбиен? Ты же не употребляешь наркотики.

– Я просто не могла заснуть, – сказала я. – И я не употребляю наркотики. Но технически меня не было дома, когда он умер, я…

Мама снова перевела взгляд на экран телевизора, словно ожидая, что один из ее ковбоев спрыгнет с экрана и спасет ее:

– Ладно. Значит, ты вышла из дома… Ничего страшного.

– Дело в том, что я была в том районе, где его убили. – Мое сердце забилось чаще. Мама отпила из своего стакана. – Боюсь, что… Вдруг я сделала что-то такое… – начала я.

– Хватит, Лиллиан! – вдруг выпалила мама.

Я застыла. Моя мать не повышала на меня голос. Она и в детстве делала это крайне редко, а чтобы она осмелилась накричать на меня теперь, когда я стала взрослой, об этом не могло быть и речи. Явный сбой в системе.

– Знаешь, я думала, ты приехала домой, чтобы побыть со мной. Уделить немного времени своей матери. Ты почти не звонишь мне, и вот теперь, когда ты здесь, ты только и знаешь, что говорить об этой истории с Генри. Все кончено. Его больше нет. Тебе нужно смириться с этим и жить дальше, – отрезала она. – И ради всего святого, прекрати говорить об этом!

Я молчала, ошеломленная ее реакцией.

– Надо взять шалфей или что-то в этом роде… Кажется, у меня есть, могу тебе дать. А моя подруга Дженни только что получила сертификат по Рэйки. Она могла бы помочь тебе справиться с этим. Хотя я бы избавила ее от подробностей… – добавила она.

Позиция моей матери была ясна: она не хотела знать, что могло случиться той ночью. Разве она виновата? Я тоже не хотела этого знать. Но бремя того, что могло случиться, лежало на мне, и мне предстояло нести его в одиночестве. Нельзя было рассказать об этом ни адвокату, ни психиатру, ни Джейми, ни даже собственной матери. Придется лгать ради других и оставаться той версией себя, с которой всем комфортнее, чего бы мне это ни стоило.

Придется продолжать играть свою роль.