Психиатр сказала, что сможет принять меня уже на следующий день. Меня насторожило, что к ней так легко попасть, но я все-таки записалась на прием. Она принимала недалеко от Фанел-холла, в старом кирпичном здании на мощенной булыжником улице. Перед сеансом я заглянула в соседний бар и увидела там грустных пожилых мужчин, которые смотрели на дно своих бокалов, словно искали в них машину времени. Я заказала мартини в надежде, что он поможет мне расслабиться, и выпила его меньше чем за пять минут.

Психиатра звали доктор Джина Коэн, и, судя по фото на ее сайте, ей было лет пятьдесят с небольшим. Она была одета во все черное и выглядела как женщина, которую бы взяли на роль психиатра в низкобюджетный телесериал. Часовой сеанс стоил двести долларов, кабинет находился на третьем этаже здания без лифта. Она делила этаж со стоматологом и мастером по наращиванию ресниц. А может, мастер по ресницам примет меня без записи после сеанса?

Стены в приемной доктора Коэн были цвета морской волны, а на книжной полке стояли пособия по психотерапии – на случай, если вам захочется подлечиться еще до начала сеанса. На двери кабинета горела красная лампочка с надписью «Занято», означавшая, что по ту сторону кто-то уже выворачивает душу наизнанку. Я сжала пальцами лист одного из растений, чтобы проверить, не искусственное ли оно, и он распался у меня между пальцев, оставив на коже липкую слизь. Интересно, не выносит ли доктор Коэн каждый день это растение ненадолго на улицу, чтобы поддерживать в нем жизнь? Я не могла решить, было бы это проявлением обычного сострадания или душевной болезни.

До начала сеанса оставалось три минуты; я решила, что если доктор Коэн опоздает хоть на минуту, я уйду. Я начала переживать, что пойти к врачу было плохой идеей. Конечно, если сеанс будет похож на сеанс Тони Сопрано, то есть доктор, понимая, что я не идеальна, все равно проникнется ко мне симпатией… Но что, если этого не случится? Что, если я ей не понравлюсь? Что, если она решит, что со мной что-то не так, что во мне есть что-то изначально гнилое? Чтобы отвлечься от этих болезненных мыслей, я принялась разглядывать полку с книгами. Ну и названия: «Разрывая циклы», «Жизнь после утраты». Я представила себе, как какая-нибудь несчастная женщина читает эти книги, сидя в постели рядом с равнодушным мужем, и пытается найти ответ, с какого момента все в ее жизни пошло не так и как все исправить. А правда в том, что иногда точка невозврата бывает уже пройдена. Не все можно исправить. Не написать ли мне собственную книгу? Я бы назвала ее «Просто сдайтесь». Может, податься в психологи, если меня не восстановят на работе в маркетинговой компании?

Я бросила взгляд на настенные часы: сеанс уже начался, и я приготовилась к бегству. Мы с этим доктором никогда не встречались, у меня не было по отношению к ней никаких обязательств, так что если я уйду, то не буду испытывать никаких угрызений совести. У нее не было моих банковских реквизитов. Я не понесу никакой ответственности, если не явлюсь на прием. Я встала, чтобы уйти, и в этот момент красный свет погас. Дверь распахнулась.

– Здравствуйте, – поприветствовала доктор Коэн.

Доктор Коэн в жизни выглядела как минимум на десять лет старше, чем в сети. Наверное, давно не обновляла фотографию на сайте. Стоит ли вообще доверять человеку, который притворяется не тем, кто он есть? У доктора Коэн были пышные каштановые волосы, уложенные так, словно она сошла со страниц каталога «Джей Си Пенни»[25] из девяностых: с крупными локонами на плечах. Она была одета во все черное и носила очки с толстыми линзами. Я не поняла, настоящие ли это очки, с диоптриями, или просто для вида.

– Лиллиан, верно? Очень рада познакомиться, – сказала она, жестом приглашая меня войти.

Такие голоса, как у доктора Коэн, вызывают приятную расслабленность и мурашки. Как будто лежишь себе в позе трупа, а рядом с тобой – симпатичный инструктор по йоге. Я последовала за ней внутрь. А может, и ничего, обойдется. В комнате стояли большая зеленая кушетка, красное кресло и маленький зеленый диванчик для двоих. Я была уверена, что выбранное место расскажет доктору что-то важное обо мне как о личности. Выбрать кушетку было бы эгоистично: будто я собралась растянуться на ней и вздремнуть. Красное кресло, вероятно, предназначалось для врача, так как оно было рассчитано на одного человека и являлось самым ярким пятном в комнате. Диванчик для двоих показался мне наименее вызывающим вариантом, так что я выбрала его, поставив сумочку рядом с собой. На журнальном столике я увидела коробку с салфетками, готовыми к использованию. Сколько людей, наверное, плакало в этой комнате. А уж сколько тайн слышали эти стены! Здесь ощущалась особая энергия – ведь люди переступают этот порог, намереваясь излить душу. Доктор Коэн включила небольшую колонку, из которой полился белый шум, и нажала на кнопку – вероятно, снаружи зажглась табличка «Занято». Затем она села на кушетку, и мой выбор мгновенно утратил всякий смысл. Я провалила первый тест.

– Итак, расскажите мне немного о себе, Лиллиан, – тепло сказала доктор Коэн, открывая свой блокнот.

Я сказала доктору Коэн, что мне посоветовал пойти к ней мой адвокат Гектор, а еще меня занимает сам процесс терапии. Хотелось дать ей понять, что у меня сугубо академический подход ко всему этому, потому что я еще не решила, стоит ли перед ней раскрываться. И если да, то как быстро? Что называется, нужна прелюдия или сразу раздвигать ноги? У нас был всего час, и я намеревалась извлечь из него максимум пользы. К тому же я ни на миг не забывала о том, что каждая минута обходится мне ровно в три доллара тридцать три цента.

– Не могли бы вы рассказать, по какому делу Гектор вас представлял? – спросила доктор Коэн.

Я стала объяснять, что произошло с Генри, то и дело останавливаясь, будто срывала пластырь с волосатой ноги. Я сказала ей, что дело закрыто, но в общих чертах описала, что произошло. Доктор Коэн делала пометки в блокноте, пока я говорила, и время от времени приподнимала брови, что мне показалось несколько непрофессиональным. Я думала, что она задаст больше вопросов, но каждый раз, когда я замедлялась, она лишь выжидательно смотрела на меня, явно надеясь услышать больше. В конце концов оболочка треснула, и наружу выползло мое истинное «я».

Я рассказала ей о проклятии, о Норе, о том, как я поцеловала Джейми. О своей матери и о матери Генри. О том, как Элиза съехала с квартиры и как стервозно она повела себя, растрепав про свои поганые беруши. Как я слала сообщения Норе с аккаунта goblingirlxo. Я рассказала ей о самовольном расследовании Гектора и о том, какая, по моему мнению, у него жена. О бицепсах детектива Дженнингс. О Кэндис и ее дурацких кроксах. О мошенническом бизнесе Беки. О том, как меня уволили. Я поймала себя на том, что говорю, не переводя дух, даю выплеснуться наружу многому, что от всех скрывала. Я рассказала ей, как злилась на Генри и как мне было тяжко, когда он порвал со мной. И о том, что рассматриваю Джейми как запасной вариант, если никто другой меня не полюбит. И о том, что я не возражала бы стать содержанкой, но хотела бы спать только с сексуальными мужчинами, а они, как правило, небогаты. Я призналась, что иногда, когда люди плачут, мне хочется смеяться. Что мне стало легче, когда полиция прекратила копаться в деле Генри, и что мне жаль того бомжа – но не настолько, чтобы что-то предпринять. Что обычно я оставляю на чай не больше десяти процентов и часто пишу в службу доставки, что заказ так и не приехал, чтобы мне вернули деньги. Я сказала, что голосовала на последних выборах только ради наклейки «Я проголосовала» и что на самом деле мне на все это наплевать. Я сказала, что не хочу остаться одна. Что, вероятно, в прошлой жизни я была принцессой Дианой, и не важно, что я родилась за год до ее смерти. Что если бы я захотела закрутить роман с Гектором, у меня, наверное, получилось бы. Что следующий мой бойфренд, наконец, будет привязан ко мне ровно настолько, насколько нужно, и что он никогда не причинит мне боли. Я рассказала ей о той истории в универе, когда меня по ошибке приняли за сталкершу. Я призналась, что не понимаю, в чем суть фильма «Барби», ведь все равно в конечном счете это реклама. Я сказала ей, что считаю себя хорошим человеком, но иногда мне кажется, что другие люди слишком глупы, чтобы это разглядеть. Я подумывала рассказать ей и о том, о чем мы говорили с Норой на днях утром, но решила не делать этого; все-таки что-то нужно было пока придержать.

Я тараторила без перерыва сорок пять минут, а доктор Коэн внимательно слушала. Теперь-то я поняла, почему людям нравится терапия. Так приятно, когда кто-то сидит и слушает тебя и можно не притворяться, что тебя тоже заботит происходящее в его жизни.

– Ну как? Я ведь одна из самых интересных ваших клиенток? – спросила я.

Я испытала своего рода эйфорию оттого, что была так честна. Наверняка это будет ее лучший сеанс за день, да нет – за месяц, а может, и за год. Я представила себе, как доктор Коэн станет рассказывать своим коллегам-мозгоправам об очаровательной и таинственной молодой женщине, с которой она начала работать. Она скажет им, что мир был ко мне несправедлив, но я оказалась стойкой и все же сумела найти свой путь. Она предложит мне написать мемуары или книгу по саморазвитию. Я была бы куда лучшей писательницей, чем Нора. Возможно, мы с доктором Коэн будем работать вместе годами и в конце концов станем близкими подругами. Впрочем, мне даже не придется особо утруждаться саморазвитием; она скажет, что мой уровень просто изначально выше, чем у большинства людей. Она заметит, что именно это и усложняет жизнь таким, как я, что мне нужно найти более достойных друзей и партнеров, таких, которые соответствовали бы моему эмоциональному интеллекту.

Доктор Коэн переменила позу.

– Вы хотите знать, нахожу ли я вас интересной? – переспросила она.

Наверное, это у них, у психотерапевтов, такая тактика – возвращать вопрос клиенту, чтобы он услышал его еще раз.

– Разве не всех волнует, что о них думает их психотерапевт?

– Да, конечно. Большинству людей свойственно стремление к одобрению. И в отношениях между врачом и пациентом это тоже проявляется. Но мне кажется, вы и так считаете себя интереснее других моих клиентов, Лиллиан, – сказала она. – Более того, я подозреваю, вы считаете себя одним из самых интересных людей в мире, если не самым интересным.

Я действительно так считала, но не понимала, что в этом плохого, – а ее тон намекал, что это плохо. Разве не все о себе такого мнения? И в моем случае это, вообще-то, правда.

– Позвольте спросить, чего вы надеетесь достичь с помощью терапии?

– Я лишь хочу поговорить с кем-то обо всем треше, который с недавних пор творится в моей жизни. И получить справку, чтобы урегулировать ту историю на работе.

– А чувствуете ли вы личную ответственность за тот «треш», который происходит в вашей жизни? – Доктор Коэн постучала карандашом по блокноту.

Атмосфера в комнате изменилась: из теплой и дружественной она стала безразличной, стерильной. Голос доктора Коэн внезапно утратил свой бархатистый тембр. На что она намекает? И к чему все эти вопросы?

– Я сожалею о том проклятии. Но все остальное произошло само собой, – сказала я.

Доктор Коэн глубоко вздохнула. Она наклонилась ко мне, и вид у нее был очень мрачный.

– Занятное сочетание нарциссизма и менталитета жертвы. Вы совершили ряд ужасных поступков по отношению к самым близким людям: целовались с Джейми, не испытывая к ней чувств, хотели разрушить брак Гектора, посылали жестокие сообщения Норе, преследовали клиентку. Это все были нездоровые поступки, но вы проделали некую умственную гимнастику, чтобы оправдать свои действия, и преуспели в этом. Кажется, единственное, за что вы берете на себя ответственность, – это проклятие, которое, как вам в какой-то момент показалось, могло сыграть роль в безвременной кончине Генри. Хотя, честно говоря, не видно, что вы так уж сильно опечалены его утратой, – сказала она.

У меня закружилась голова. Нарциссизм? Менталитет жертвы? Преследования? О чем, черт возьми, толкует эта женщина? Хорошо, что я не пришла к ней до того, как дело Генри закрыли. Она совершенно не понимает, кто я такая! И конечно же, я опечалена смертью Генри! Да, у меня сложные чувства к нему, но, когда он умер, я была абсолютно опустошена. То, что я не могу выдавить из себя слезы по команде, еще не значит, что мне все равно.

– Примечательно, что вы испытываете угрызения совести из-за этого проклятия. Мне любопытно, почему вы чувствуете ответственность именно за этот аспект, – продолжала она, внимательно глядя на меня. – Если мы будем с вами работать, я хочу быть уверена, что вы способны нести ответственность за свою роль в происходящем, Лиллиан. И не только потому, что вы считаете, будто обладаете сверхъестественной силой. Без чувства ответственности будет очень трудно добиться прогресса. Но я хотела бы помочь вам прийти к этому.

Неужели Гектор поговорил с доктором Коэн до моего прихода? Может, это он все подстроил и навешал ей лапши на уши, чтобы меня подставить? Или она с ним спит и проецирует на меня свое чувство вины? Возможно, Кэндис или Нора тоже приложили к этому руку. Несколько внешних сил словно вступили в сговор, чтобы настроить эту женщину против меня. Может быть, Бека в отместку наложила на меня проклятие.

– Почему вы меня ненавидите? – спросила я. – Вы ведь даже не знаете меня.

– Я вас не ненавижу, Лиллиан. Напротив, мне было бы очень любопытно понаблюдать за вашим прогрессом, если вы согласитесь на терапию. У меня нет цели отпугнуть вас, я просто хочу убедиться, что мы одинаково понимаем, в чем будет заключаться эта работа и какой я психотерапевт, – сказала она.

Она провела со мной меньше часа, а уже старается камня на камне не оставить от моей уверенности в себе. За что она меня наказывает? Что я ей сделала?

– Это потому, что я выбрала диванчик для двоих?

– Что? – Доктор Коэн оглядела комнату.

– Место, которое я выбрала… Это что, типа, тест? – спросила я, все больше раздражаясь.

– Уверяю вас, мебель в этой комнате подобрана исключительно из соображений удобства. Это не тест и не лакмусовая бумажка.

Я не верила ей. Держу пари, что диванчик для двоих считается тут самым эгоистичным выбором. Надо было поскорее убираться из этого кабинета. Я взглянула на ее блокнот, в котором были записаны все мои тайны. Мне захотелось вырвать его у нее из рук и поджечь от маленькой свечи на столе. Может, я сожгу заодно и все здание. И она будет внутри. Словно услышав мои агрессивные мысли, доктор Коэн откашлялась.

– Я вижу, вы очень расстроены. Прошу прощения за то, что вызвала у вас такие чувства. Может быть, я высказалась чересчур откровенно для первой встречи, но у меня не было цели напугать вас. Я считаю, что мы могли бы достичь хороших результатов, Лиллиан, – сказала она. – Я искренне так считаю.

– Что вы будете делать с этим блокнотом?

– Это мои личные записи, вот и все.

– Не думаю, что из этого что-то получится, – сказала я. – Вы хотя бы учились этому? Или у вас вместо диплома только какая-то хрень с онлайн-курсов? – спросила я, даже не собираясь дожидаться ответа. – А может, вы несчастны в личной жизни и поэтому придираетесь к красивым молодым женщинам, чтобы чувствовать себя лучше? У вас комплекс власти, да? – выплюнула я.

– Я понимаю, что ранила вас…

– Со мной все в порядке, вообще-то. Я лишь беспокоюсь о других ваших клиентах, которые, возможно, доверяют вашему мнению. Хотя раз вы смогли принять меня так быстро, дела идут неважно, а?

Доктор Коэн не стала со мной спорить, а позволила продолжать. Я сказала ей, что туфли у нее уродливые, а на подбородке длинный волос. Что цвет стен в приемной отвратителен и что все терапевтические книги на планете не помогут ей стать достойным специалистом. Еще я посоветовала ей перестать пить кофе, потому что у нее желтеют зубы. Потом добавила, что ни один уважающий себя взрослый человек не станет следовать советам женщины с такой прической, как у нее, и что пора колоть ботокс, хотя нет, пожалуй, уже поздно – не поможет.

– Кажется, наш сеанс подошел к концу. Если вы захотите продолжить работу, на одной из следующих встреч мы обсудим, почему вы только что на меня набросились, – спокойно сказала доктор Коэн.

Мне захотелось врезать ей по самодовольной роже. Я ненавидела ее. И Гектора – за то, что он дал мне ее контакты. Я чувствовала себя травмированной и непонятой. Хоть ищи теперь нового психотерапевта, чтобы оправиться от этого.

– На вас нужно пожаловаться в Совет психотерапевтов! – заявила я, не зная точно, существует ли такая организация.

– Как скажете, – устало ответила она.

Я выскочила из кабинета, не заплатив.

В приемной сидел мужчина средних лет и коротал время до приема, отрывая катышки от брюк. Он был изумлен моим стремительным пролетом через это священное пространство. Должно быть, я выглядела как дикое животное, потому что он инстинктивно скрестил руки на груди, словно защищая внутренние органы.

– Она полное дерьмо, – сказала я. – Поберегли бы деньги!

Я громко хлопнула дверью.