Прощание с Генри назначили на пятницу на хоккейной площадке в Милтоне, штат Массачусетс, – там он играл в детстве. Я узнала подробности из профиля его сестры в «Инстаграме». Она опубликовала на своей странице флаер с фотографией Генри в окружении голубей. В подписи к посту говорилось:

До сих пор не могу поверить, что устраиваю прощание со своим любимым братом. Может быть, кому-то покажется странным, что оно пройдет на хоккейной площадке, но тем из вас, кто знал и любил Генри, известно: хоккей был его религией. Он играл на этой площадке вплоть до поступления в колледж. Я посмотрела здесь сотни игр с его участием. Тогда меня раздражало, что мне приходилось на них ходить, но сейчас… я бы все отдала, чтобы снова оказаться на трибунах и поболеть за моего дорогого брата. Присоединяйтесь к нам, чтобы почтить память нашего любимого Генри. Добро пожаловать всем, кто его любил. Обнимаю, Амелия.

Вся эта затея – прощание при закрытом гробе в вестибюле катка – показалась мне дурновкусной. Дешевый трюк ради привлечения внимания. Я была уверена, что Генри она не понравилась бы. Он ни разу не упоминал хоккей в разговорах со мной, даже «Бостон брюинз»[13]. Неужели это то, чего он хотел бы? Весь этот цирк в помещении, пропахшем по́том? Или таково было представление его семьи о завершении жизненного пути – родные и близкие демонстрируют уважение к твоему хобби, до которого тебе самому давно уже не было дела?

Я попросила Джейми одолжить мне для такого случая ее винтажное черное платье от «Прада». Это была самая красивая вещь в ее жизни. Оно досталась ей от матери, которая, в отличие от Джейми, была очень стильная и, вероятно, умела носить его.

Джейми явно расстроилась, когда я сказала ей, что иду на церемонию. Возможно, она не хотела одалживать мне платье. Я весила на несколько килограммов больше нее. Чтобы влезть в платье, мне потребуется несколько слоев утягивающего белья, но я была готова к испытанию.

– Ты правда считаешь, что тебе стоит идти? – спросила Джейми.

– Конечно, стоит, – ответила я. – Его сестра пригласила всех, кто его любил.

Джейми прикусила нижнюю губу:

– Разве твой адвокат не рекомендовал тебе затаиться?

– Гектору и в голову не пришло бы, что я пропущу прощание с Генри. Это часть процесса переживания утраты, – заявила я.

Гектор действительно советовал мне держаться подальше от родных Генри. И я намеревалась следовать его совету во всех случаях, за исключением этого. Я и так шла на огромный компромисс, решив не посещать похороны, куда, по всей видимости, будут допущены «только друзья и семья». Нет, разумеется, я считала, что тоже принадлежу к ближнему кругу, но мне не удалось выяснить, где именно состоится погребение, а звонить в похоронные бюро с расспросами – это уже граничит с преследованием.

– Но там ведь, наверное, будет его девушка, – заметила Джейми.

Конечно, и я об этом думала. Присутствие Норы на прощании было неизбежно, именно поэтому мне и хотелось туда пойти. Я узнала о ней в Интернете все, что могла, но этого было недостаточно, чтобы по-настоящему понять, какая она. Мне нужно было увидеть ее. Более того, подойти на достаточное расстояние, чтобы разглядеть ее расширенные поры и жирные у корней волосы. Посмотреть на нее в профиль и в три четверти. Я хотела, чтобы она стала наконец реальным человеком, а не идеально отредактированной картинкой, доказательством неверности Генри. Если бы мне удалось узнать ее поближе, я бы поняла, что она значила для него, кем она была для него в конце его жизни. Может быть, я убедилась бы, что их связь ослабла, что он отдалился от нее, предпочтя отношения со мной. Но вообще-то, конечно, я шла туда, чтобы оплакивать Генри. Мне отчаянно нужно было его оплакать. С момента его смерти у меня почти не было времени осознать собственное горе. И встреча с Норой была необходимой частью этого осознания.

– Ты серьезно хочешь платье от «Прада»? – спросила Джейми таким тоном, словно дать мне это платье было для нее все равно что войти в океан, привязав гири к ногам.

– Да, если можно, – сказала я.

Джейми вздохнула:

– О’кей.

* * *

На прощании с Генри было полно народа. Сотни людей на хоккейной площадке ждали возможности помянуть хорошего бостонского парня, который ушел слишком рано. На парковке установили обогреватели и столы для обслуживания растущей толпы. Все машины убрали, и на парковке змеилась длинная очередь. У выхода на арену на электронном табло под изображением голубки светилась надпись: «Покойся с миром, Генри». Я задумалась, почему именно голубка стала символом смерти. По-моему, для такого отвратительного события гораздо лучше подошел бы городской сизый голубь.

Я окинула толпу взглядом и убедилась, что одета лучше всех, причем лидирую с большим отрывом. И уж точно я здесь самая сексуальная. Многие женщины даже не удосужились накраситься. Они что, не слышали о водостойкой туши? Генри был бы разочарован таким безразличием со стороны своих гостей. Я заняла очередь, достала маленькую фляжку и сделала глоток водки. В мои планы не входило встречаться с Норой, да и с мертвым Генри, на трезвую голову. Человек в очереди заметил, как я пью из фляжки, и посмотрел на меня с осуждением. Я вылила немного на землю и показала пальцем на небо – мол, это для Генри. Этот жест, похоже, удовлетворил незнакомца; он одарил меня понимающей улыбкой, я улыбнулась в ответ.

Спустя час я прикинула, что продвигаюсь примерно на метр каждые две минуты. Очередь двигалась мучительно медленно. Они что, произносят длинные монологи у гроба Генри? Я встала на цыпочки, чтобы оценить, сколько еще осталось до входа. От дверей меня отделяло расстояние длиной примерно с бейсбольное поле. Вся водка из моей фляжки уже перекочевала прямиком в мой мочевой пузырь. Или это было запоздалое проявление инфекции мочевыводящих путей после секса с Генри? Эта мысль согрела меня: было бы приятно носить в себе частичку его, даже если бы это оказались бактерии. Я оглянулась на девочку-подростка позади меня. Все это время она стояла, уткнувшись в телефон. Интересно, знала ли она Генри лично или же, как мотылек на огонь, прилетела на пламя трагедии, о которой раструбили в соцсетях.

– Я отойду, скажете, что я здесь стою? – спросила я.

Девица в ответ лишь дернула плечом, занятая поглощением того, что скармливал ей телефон. В наказание за грубость я от души пожелала ей, чтобы ее аккаунт взломали, и двинулась ко входу на ледовую арену, ловя на себе недовольные взгляды стоявших в очереди. И почему я должна торчать тут с этими посторонними людьми? Я-то знала Генри близко. Мы встречались. Он был внутри меня! Я ношу его бактериальную инфекцию! Мне не пристало торчать на холоде. Я должна была вместе с его семьей и его второй девушкой принимать соболезнования.

Двери были открыты, очередь, извиваясь, заползала внутрь. Я почти ожидала, что на пороге будет стоять охрана и проверять документы, но проход был свободен. Я бесшумно проскользнула мимо очереди с выражением лица «я тут своя», и никто не посмел оспорить это. Там, где прощаются с покойным, не станут затевать свары с незнакомыми людьми.

Внутри здания человек двадцать стояли в очереди к закрытому гробу Генри. Когда я увидела гроб и осознала, что там лежит тело Генри, меня неожиданно охватила паника. Человек, которого я знала, который жил, дышал, спал со мной, теперь мертв. Я решила дать себе свыкнуться с этой мыслью. Рядом с гробом, согнувшиеся и удрученные, стояли его мать, сестра и отец и принимали соболезнования. Мать беззвучно плакала, на лице отца застыло торжественно-скорбное выражение. Сестра Генри, Амелия, единственная из троих, как положено, благодарила каждого подходившего и пожимала ему руку, словно вручая диплом. Ее самообладание вызывало восхищение. Скорее всего, поскольку родители пребывали в состоянии близком к кататоническому, она вынуждена была отдуваться за них. Было немного странно видеть семью Генри оффлайн. Они были красивые и ухоженные, все с одинаковым каштановым оттенком волос – просто картинка идеальной семьи в «Симс». Я поискала глазами Нору, но ее нигде не было, хотя между Амелией и ее матерью зияла странная пустота. Возможно, Нора вышла. Если бы в мире была хоть какая-то справедливость, эту пустоту я бы заполнила собой.

Я подошла к ним ближе, и на меня снова накатила волна страха. Тогда я напомнила себе, что имею полное право быть здесь, что я тоже скорблю по Генри. На самом деле за последние четыре месяца я, пожалуй, провела с ним больше времени, чем большинство из этих людей. У меня не было причин стыдиться своего присутствия на прощании. Я подняла подбородок и оправила платье, гадая, похвалит ли его Амелия. Сначала я подошла к отцу Генри. Он протянул мне руку, и я неуверенно пожала ее. Она была теплая, мозолистая и сухая. Жаль, что у меня нет в сумочке крема для рук, чтобы предложить ему.

– Соболезную вашей утрате, – тихо сказала я.

Отец Генри только моргнул в ответ. Я продолжила движение. У матери Генри дрожала нижняя губа, она могла в любой момент сорваться и громко зарыдать. Я заморгала, пытаясь вызвать хотя бы намек на влагу в собственных глазах. Пора обзавестись слезным карандашом. Было невыносимо больно смотреть на нее и не разделять ее страдания. Она излучала боль, она была уже не человек, а животное, к которому прикрепили взрывное устройство. Я отвела взгляд и принялась рассматривать свои туфли.

– Примите мои соболезнования, – сказала я.

Она кивнула, и я двинулась дальше.

Следующей была Амелия. Она встретилась со мной взглядом и не отводила глаз. Я видела, что она гадает, кто я такая. Неужели полиция рассказала ей обо мне?

– Примите мои соболезнования, – повторила я.

– Спасибо, – ответила Амелия.

Она пожала мою руку и задержала ее дольше положенного, пытаясь понять, кем же я приходилась ее брату. Мне стало тревожно. Вдруг она почувствовала мой учащенный пульс?

– Кстати, откуда вы знаете Генри? – спросила она. Наши руки так и двигались вверх-вниз в этом бесконечном рукопожатии.

– Волонтерство, – неопределенно ответила я, выдернула вспотевшую руку и быстро отошла.

Сердце бешено колотилось. Я оглянулась на Амелию. Она неохотно перевела взгляд на следующего человека в очереди. Нет, она не могла покинуть свой пост, так что мне ничто не угрожало. Поискав глазами туалет, я увидела табличку «Женская раздевалка» и тут же нырнула в эту дверь.

К счастью, раздевалка оказалась пуста. Для пришедших попрощаться с Генри были установлены биотуалеты, и я удивилась, что так много людей соблюдают правила – так сказать, проявляют уважение к усопшему. Мне же приспичило, как пекинесу, который целый день просидел дома взаперти. Я заскочила в одну из кабинок, плюхнулась на унитаз, наконец расслабилась – и громкий пук эхом прокатился по туалету, словно это помещение было построено специально для лучшей акустики моего метеоризма. Я ждала, не засмеется ли кто-нибудь – рефлекс, выработанный еще в школе, – но, кроме тихого капания воды из протекающего крана, не услышала ни звука. Тогда я закрыла глаза и позволила себе полностью расслабиться. На мгновение мне даже показалось, что я сейчас заплачу, но слез не было.

Я услышала шум льющейся в раковину воды и покраснела. Тут есть кто-то еще, и он слышал, как я пукнула. Я ждала, пока этот кто-то уйдет, но он, казалось, нарочно тянул время, мыл руки целых шестьдесят секунд, прямо как серийный убийца. Наконец кран замолк, послышалось шуршание бумажного полотенца. Потом снова наступила тишина. Ушел.

Я осторожно открыла дверь кабинки, подошла к раковине и помыла руки, потратив на это семь секунд. И тут я увидела ее в зеркале: на одной из скамеек в раздевалке сидела Нора. Она подняла голову и поймала мой взгляд. Я быстро опустила глаза, надеясь, что она меня не узнает. Ничего себе, мы с Норой были так близко! Мы были рядом, и она слышала, как я пукнула. Мое лицо снова густо залило краской.

Как была, с мокрыми руками, я пошла к выходу. Теперь, когда Нора находилась всего в нескольких шагах от меня, я и подумать не могла о том, чтобы заговорить с ней. Чтобы просто посмотреть ей в глаза. Я была не готова оказаться лицом к лицу с женщиной, с которой делила сердце и пенис моего бывшего – особенно после того, как в ее присутствии испортила воздух. Я была почти у двери, когда она окликнула меня:

– Лиллиан?

Я замерла. Она знала мое имя. Она знала мое имя и обращалась именно ко мне.

– Лиллиан, я знаю, что это вы.

Я медленно повернулась и теперь уж позволила себе как следует рассмотреть Нору. В жизни она оказалась досадно хорошенькой. Оригинальностью действительно не отличалась, но выглядела неплохо – особенно сейчас, когда ее веки слегка припухли от слез. На ней было скромное черное платье с квадратным вырезом и туфли-лодочки на низком каблуке. Ни один светлый волосок не выбивался из прически, а голубые глаза в жизни казались еще более выразительными, чем на фотографиях. Она могла бы сыграть какую-нибудь не депрессивную подругу главной героини в сериале по роману Салли Руни[14].

– Мы знакомы? – выдавила я слабым голосом.

Глубоко вздохнув, Нора ответила:

– Мне рассказали о вас в полиции. Наверное, они и вам сообщили обо мне.

Ну разумеется, она ведь тоже была в полиции! Ее – то есть нашего – парня убили. «Мы отрабатываем все версии», – сказала детектив Дженнингс. И один из их приемчиков – выдать давней девушке Генри его недавнюю девушке.

– И я нашла вас в Интернете, когда увидела вашу переписку с Генри, – сказала она.

Она видела нашу переписку? Разве полиции не нужен ордер или, по крайней мере, мое согласие, чтобы показывать мои сообщения другим людям? Это разве законно? Или она сама порылась в телефоне Генри после его смерти? Интересно, как выглядит моя интернет-личность с ее точки зрения? Чувствовала ли она во мне соперницу? Читала ли мою биографию на сайте компании, сравнивая свои достижения с моими? Увеличивала ли мои фотографии в «Инстаграме», чтобы рассмотреть, пользуюсь ли я тональным кремом, как это делала я, изучая ее снимки? Я проклинала себя за то, что мало поработала над своим цифровым следом, прежде чем она его увидела.

Надо было удалить из «Инстаграма» все фотографии, сделанные до две тысячи двадцатого года, – тогда я еще не умела краситься и считала, что пирсинг брови – это круто. Мне стало неуютно от мысли, что она видела далеко не лучшую мою версию.

– Вы пришли извиниться передо мной? – спросила Нора.

– Что? – Я инстинктивно отступила на шаг.

Неужели она всерьез полагала, что я пришла сюда просить у нее прощения? Скорее, ей следовало бы извиниться передо мной. Жертва здесь я. Это я вынуждена держаться в тени, горевать в одиночестве. К тому же, скорее всего, именно незримое присутствие Норы испортило мои отношения с Генри. Она была препятствием, которое мы не смогли преодолеть, это из-за нее Генри порвал со мной. Я была обречена с самого начала, где уж мне тягаться с такой девушкой. С ухоженной блондинкой, отлично вписавшейся в его семью. Мужчины не умеют рвать отношения с такими женщинами, как бы им этого ни хотелось. И она еще ждет от меня извинений за то, что сделал со мной Генри, что они оба со мной сделали! Я ничего ей не должна. Это я потеряла все, более того, я вынуждена молчать о своей потере.

– Извиниться? За что? – выпалила я.

Нора изумленно подняла брови:

– За то, что спали с моим бойфрендом.

– Может, вы забыли, как устроен секс? Для него, вообще-то, нужны двое, – заметила я.

Ее губы вытянулись в тонкую ниточку. Она нахмурилась и глубоко вздохнула:

– Конечно, Генри тоже не безгрешен. Но его я больше не могу ни о чем спросить, и предъявить ему ничего не могу.

– Не знаю, за что мне перед вами извиняться. Я ничего плохого не сделала.

Казалось, Нора сейчас заплачет. Может быть, мне следовало бы предложить ей оливковую ветвь? Сказать, что я сожалею о том неприятном положении, в котором мы обе очутились, что каждая из нас в чем-то виновата, но ни одна из нас не виновата во всем. Но я не стала этого говорить. Она начала ссору. Вот пусть теперь и расхлебывает.

– Я читала вашу переписку. Я видела фотографии, которые вы ему отправляли. Да, он принимал во всем этом участие, но вы… вы вели себя агрессивно, – сказала Нора.

– Это было взаимно, – раздраженно заявила я.

– Однажды вы написали ему шесть сообщений подряд, и все они остались без ответа.

– Не помню такого, – соврала я.

Разумеется, я помнила. Два месяца назад мы с Джейми употребили грибов, и я решила, что в гиперкоммуникации нет ничего плохого. Я написала Генри, предложила ему потусить где-нибудь, а когда он не ответил, отправила ему статью о глубоководной рыбалке, потом ролик из «ТикТока» об уличном коте, которого подобрали и вылечили, потом фото моих сисек, потом трейлер фильма, который я вовсе не собиралась смотреть, а потом, в порыве отчаяния, сообщение, что моя мама тяжело больна (это была неправда). В конце концов он ответил – написал, что надеется, что маме станет лучше. Теперь, оглядываясь назад, я осознавала, что он, вероятно, в тот момент был с Норой.

– Если он писал, что занят, вы не отставали. Когда он вам не отвечал, вы отправляли ему свои фотографии топлес, – сказала она.

– То, что вы разглядывали их, – это нарушение приватности. Это незаконно, – ответила я, хотя и не была до конца уверена в том, что это действительно незаконно.

Мне было неловко, что она видела мои сиськи. Судя по всему, в этом смысле она могла бы меня переплюнуть. Но что она знала о моих отношениях с Генри? Я никогда не вела себя, как она выразилась, «агрессивно». Наши отношения были соблазнительной игрой в кошки-мышки. Это было эротично. Так как их связь с Генри давно стала асексуальной и застойной, неудивительно, что она не понимала игр, в которые люди играют, когда их по-настоящему тянет друг к другу.

– Он был в меня влюблен, – сказала я, надеясь этим заткнуть ей рот.

Нору как будто ударили под дых.

– Он вам это сказал? – спросила она.

– Да, – солгала я.

Нора побледнела; казалось, ее вот-вот стошнит.

– Он сказал, что никогда ни к кому не испытывал таких чувств. Что это лучший секс в его жизни. Он сказал, что собирается вас бросить, – заявила я, решив посыпать соль на рану.

– Вот как… – Кровь совсем отхлынула от ее лица. Отлично. Так она выглядела похуже. – Я… я не предполагала, что он хочет порвать со мной. – Ее лицо в мгновение ока из грустного стало гневным. – Значит, вы все-таки обо мне знали?

Блин!

Я совершила ошибку. Теперь Нора будет думать, что я сознательно и, более того, с удовольствием вклинилась в их отношения. Именно такого впечатления о себе я всеми силами старалась не допустить. Одной-единственной репликой я только что подтвердила все ее худшие подозрения на мой счет – подозрения, которые, по сути, даже не соответствовали реальности.

– В смысле… я была уверена, он уже ушел от вас, – попыталась я отыграть назад.

Я и сама не соображала, что несу. Только изо всех сил старалась запоминать сказанное – на случай, если это всплывет в будущем в суде.

– Он упомянул, что недавно с кем-то расстался. Сказал, что опасается ее, боится, что она не смирится с разрывом. А может, полиции тоже важно это знать? – спросила я, пытаясь напугать Нору.

А что, очень даже возможно, что Генри ее боялся. Хорошо, что я подняла эту тему. Она определенно вела себя со мной враждебно: она загнала меня в угол в туалете, мы тут одни, мне некому помочь… Кто может поручиться, что она не причинила вреда Генри?

Нора неловко переступила с ноги на ногу:

– Что ты несешь? – воскликнула она. По ее щеке скатилась слеза, она со злостью смахнула ее. – Зачем ты вообще здесь? Зачем ты это делаешь? Ты что, не видишь, что у меня горе, черт бы тебя побрал! – Она говорила все громче и громче.

– У меня тоже горе! – заорала я, сама поражаясь своему крику. – Я имею такое же право быть здесь, как и ты! Как кто угодно! Он меня тоже любил! – рявкнула я.

– Я была с ним почти десять лет! – парировала она.

– И ваши отношения давно прокисли! – выплюнула я ей в лицо.

Адреналин разливался по телу. Было приятно наорать на нее, напомнить ей, что происшедшее травмировало меня не меньше, чем ее. Пусть у нас с Генри не было десяти лет вместе, это не означало, что мне не больно оттого, что он умер. Она уже прожила с ним целую жизнь – мою оборвали на взлете. Гнев нарастал во мне, делая дыхание прерывистым, как у быка, готовящегося к атаке.

– Он не хотел тебя. Он хотел меня, – твердо заявила я, и эти слова прозвучали убедительно.

Нора схватилась за живот, будто в нее выстрелили. Ах ты, боже мой, какая драма!

Дверь раздевалки распахнулась. Мать и сестра Генри стояли и таращились на нас.

– Нора, что здесь происходит? – спросила мать Генри, сложив руки на груди.

– Это она! Это та сумасшедшая, с которой он мне изменял, – прохрипела Нора.

С рыданиями у нее уже был перебор. Амелия взглянула на меня и, кажется, наконец сложила два и два.

– Нашли место для разборок! – прошипела мать Генри, явно больше беспокоясь о репутации сына, чем о чувствах его бывших подружек. – Вы должны уйти, – сказала она, глядя мне в глаза. – Сейчас же.

– Я имею право здесь быть, – сказала я.

– Уходите, – строго сказала Амелия, – пожалуйста.

– Она ужасна, – прошептала Нора, практически себе под нос. – Я не понимаю, как он…

– Вы должны уйти, – снова сказала мать Генри.

– Он хотел бы, чтобы я была здесь. – Я не желала сдаваться.

– А мы не хотим, – сверкнула на меня глазами Амелия.

Эти слова надолго застрянут в моей душе. Совсем не так я представляла себе встречу с родными Генри. Я видела нас за тихим семейным ужином. Мать шепчет Генри на ухо, что я ей очень нравлюсь, а его сестра шутит, что я слишком хороша для него. Мать Генри – женщина, которая могла бы стать моей свекровью. С которой мы бы в праздники вместе готовили, а потом, пропустив по рюмочке, смотрели «Эту замечательную жизнь», развалившись на диване. Между прочим, она могла бы принять мою сторону, а не сторону Норы. Но поскольку Нора первой заполучила Генри, я раздражала их, как поехавшая петля, от которой их идеальная жизнь разлезлась, подобно старым колготкам. Я их всех ненавидела. Я не позволю этим женщинам заставить меня почувствовать себя ничтожеством.

– Не моя вина, что ваш сын не смог удержать свой член в штанах, – бросила я и легко прошла к двери мимо трех остолбеневших теток.

Мать Генри застыла с разинутым от изумления ртом.

Я наконец разглядела семейное сходство между ней и ее сыном.