Когда я устроилась в химчистку, меня сразу же отправили на двухнедельный учебный курс, чтобы изучить все нюансы профессии. Я думала, это будет так: с утра получили инструкции, вечером валим в бар. А хрен там. Оказалось, двенадцать дней надо было реально ходить на эти сраные занятия по утрам и вечерам, да еще и тесты сдавать. Пропускать ничего нельзя. Люди воспринимали эти тесты всерьез, некоторые из кожи вон лезли ради лучшего результата, а возле лекционной аудитории ежедневно вывешивались списки успеваемости всех участников.

Отель, где проходили курсы, представлял собой бесконечный лабиринт одинаковых коридоров. Стоило свернуть не туда или выйти из столовой через другую дверь – все, можно бродить до бесконечности, прежде чем осознаешь, что оказался этажом выше или ниже, либо вообще на противоположной стороне здания. Первое, что я заметила – это что у каждого участника курса был чемодан на колесиках, иногда даже два. У меня же была простая сумка.

Меня снабдили пластиковой карточкой с номерком, но ключа не дали. Потом мне объяснили, что эта самая карта и есть ключ, вставляемый в специальный слот на двери комнаты. В первую ночь у меня не горел свет и не работал телевизор, потому что никто не предупредил, что для включения приборов карта должна торчать в номере в специальном устройстве. Я-то оставила ее в двери. Утром же пришла горничная и показала, куда вставляется карта. Английского она не знала, продемонстрировав процесс жестами и улыбнувшись – вставила карточку в нужный слот, включила свет, вынула карточку, отдала мне. Я была настолько благодарна, что чуть не расцеловала ее.

Поскольку первой ночью у меня не было освещения, я ничего не прочла и провалила утренний тест, так что пришлось поднажать, чтобы догнать остальных. Сначала мы изучали типы натуральных и синтетических волокон, запоминая, каким способом каждое из них производится, чтобы правильно понимать, как именно с ними обращаться. Нам показывали картинку за картинкой, фото за фото, и мы должны были делать заметки и зарисовки, а потом брать буклет с дополнительной информацией, которую нужно было выучить к следующему дню.

Конференц-залы были огромными, и смотреть в экран с задних рядов оказалось сложно, поэтому я постепенно перемещалась ближе к передней части зала, чтобы рассмотреть необходимые рисунки и сосредоточиться. Вскоре я обнаружила себя в первых шести рядах вместе со всеми остальными участниками. К концу недели я привыкла показывать окружающим свои безобразные записи и еще более безобразные рисунки, сделанные в выданных нам огромных альбомах формата А4. На шестой день я рискнула взглянуть на таблицу результатов и увидела свое имя примерно в середине списка. Я успешно проходила обучение. Оказалось, что я занимала двадцать седьмое место. Мир вокруг меня вдруг пошел волнами, потерял четкость очертаний, звуки превратились в громкий гул.

Я не могла дышать. Меня охватил страх. Так бывает, когда пробуждаешься от ночного кошмара и думаешь, что проснулся, но монстры никуда не исчезают, яд продолжает течь по полу, и ничто не может остановить его приближение. Такой кошмар у меня постоянно бывал в детстве: мне снились небольшие фиолетовые человечки – Ходуны, и их ни в коем случае нельзя было впускать в дом. Если случайно позволить им войти, они прячутся под лестницей, а потом выскакивают снизу и прибивают твои ступни гвоздями к ступенькам. Во сне я всегда случайно их впускала, мама и Каролин прятались наверху, а я кричала, пытаясь предупредить их, что к нам пробрались Ходуны, но они требовали, чтоб я замолчала и Ходуны могли их найти.

Во втором варианте сна я топила сестру в ванне, где она скрывалась, а затем прятала тело в ее кровати, чтобы никто не узнал о моем проступке. Однако вскоре Ходуны начинали подниматься по лестнице, и мама, пытаясь скрыться в кровати, находила мертвое тело сестры, ставшее ледяным от холодной воды. Удрать я не могла, иначе Ходуны пригвоздили бы мои ноги к лестнице. В этих снах спальня выглядела так, как раньше, с единственной кроватью посередине комнаты, и еще почему-то я понимала, что в соседнюю спальню заходить опасно: Ходуны услышат, и мне придет конец.

Если я сквозь сон кричала о Ходунах, мама входила в комнату, садилась рядом со мной, гладила по голове и успокаивала, убеждая, что это всего лишь сон и бояться нечего. Ходунов не бывает, Стефи, ты же знаешь. Тс-с-с, тише, не буди папу. И тогда я просила разбудить сестру: я знала, что она мертва, но мама уверяла, что с ней все в порядке, недавно проверяла, хотя я знала, что мама лжет и не заглядывала в комнату сестры. В итоге приходилось засыпать, осознавая, что утром найдут тело умершей несколько часов назад Каролин.

По мере взросления я отчасти уверилась, что сама убила ее. Никто о ней не говорил. Не было никаких следов ее существования. Она просто исчезла. Никто не сообщал, куда она отправилась. Оставалось только самой догадываться, что она пропала. Прошло немало времени, прежде чем я услышала: ах да, она уехала, ты что, не заметила? Ее пальто давно нет на вешалке. Появлялась мысль: а не убила ли я ее? Не оставила ли ее тело в кровати, а потом кто-то тайно его увез, чтобы меня не посадили? Не я ли виновата, что ее нет? Поскольку она не училась в моей школе, никто и не спрашивал меня о ней. Вероятно, никто даже не знал, что у меня есть сестра. Тогда я решила обратиться к классному руководителю, полагая, что уж учитель наверняка в курсе заговоров с целью уберечь меня от тюрьмы.

После регистрации я нерешительно задержалась и небрежно произнесла: «Моя сестра переехала жить отдельно. Вы знали?» Классный руководитель едва подняла взгляд от бумаг: «Хорошо, дорогая. Она поступила в колледж?» Меня мгновенно охватило облегчение. Ну конечно. Старшие сестры отправляются учиться в колледжи. Отныне всякий раз, когда кто-то спрашивал, я могла уверенно отвечать: она учится в колледже. Просыпаясь ночью в страхе, что сестра мертва, я убеждала себя: глупости, она учится в колледже. Всем известно, насколько она талантлива. Правда, мое представление о том, что значит поступить в колледж, было весьма смутным. Я еще не знала, что нельзя отправиться туда внезапно, не сказав никому ни слова, когда тебе едва исполнилось шестнадцать. Умные старшие сестры уезжают из дома и поступают в колледж. Следовательно, она наверняка учится в колледже.

Поэтому, когда мое имя появилось в списке успешно прошедших тестирование, и я возле этого списка вскрикнула и рухнула, это было неожиданностью. Проклятые фиолетовые Ходуны шли по коридору, размахивая длинными гвоздями и демонстрируя острые зубы. Мне показалось, что в одной из этих комнат лежит моя мертвая сестра. Вокруг были длиннющие ряды одинаковых дверей, и я ни за что не смогла бы проверить каждую из них. Она умерла в одной из этих комнат, и никто не мог отпереть дверь. Кто-то вручил ей карточку-ключ без номерка, и теперь мы никогда ее не найдем. Вина тяжким грузом навалилась на плечи: следовало искать ее, пока она была жива, а теперь прошло целых десять лет, прежде чем я наконец набрела на ее след, но поздно. Все это время она была пригвождена в неизвестной комнате, и никто не пришел ее разбудить.

Видимо, где-то глубоко в моей тупенькой голове сидело безумное убеждение, что она все еще учится в колледже – или же «учится в колледже» означало «она мертва», а теперь и я сама в колледже, день за днем изучаю этот дебильный нейлон, эту вонючую вискозу и прочие синтетические волокна, вместо того чтобы активнее искать сестру.

Однако в этой крупной корпорации был специальный сотрудник, ответственный за психическое здоровье коллектива, и некий человек, не ржавший в голосину над девушкой, у которой съехала кукуха, когда ее имя оказалось на двадцать седьмом месте из сорока семи, привел меня к специалисту. Специалист поинтересовалась, как давно я страдаю от панических атак. Я же ответила, что не страдаю. Вроде как. А что, это именно они? По ощущениям было больше похоже на пищевое отравление, если внезапно в возрасте за двадцать тебя накрывает кошмаром из детства, причем ты не спишь; к тому же я даже не завтракала, так что черт его знает, что со мной творится.

Специалист спросила, не являются ли эти воспоминания флешбэками, и я согласилась, потому что многие годы экспериментировала с веществами, вводимыми через нос, и утверждала, что теперь отказалась от наркотиков и даже готова сдать кровь на анализ, если надо подтвердить, что я трезва как стекло.

Психолог попросила рассказать подробнее о содержании кошмара, и я поведала о крошечных фиолетовых существах, прибивающих ноги к полу, и сестре, погибшей в одной из гостиничных комнат, число которых бесконечно велико. Психолог спросила – а это так? Начет вашей сестры? Она мертва? Я неуверенно ответила, что, кажется, нет… но я точно не знаю. Последний раз видела ее, когда мне исполнилось четырнадцать. Именно тогда она покинула дом.

– Вы пытались ее разыскать? – спросила психолог. Нет, призналась я. И тут она поинтересовалась: не кажется ли мне, что было бы легче, если бы я убедилась, что с ней все в порядке? Бывает, что люди, которых разыскивают, оставляют сообщения через специальные службы, что они живы, но предпочитают сохранить анонимность. И я подумала: да. Да, пожалуйста. Что ж я за тупица, которая и не пользуется подобными сервисами, и даже не знает о них?

Но вслух я сказала:

– Нет, спасибо. Найду ее самостоятельно, когда захочу.

Этим я и занялась. Отчаянно. Решилась и не решилась одновременно. Ну а как сестра могла бы отреагировать на такое мое отношение? Сказать «спасибо за бездействие?» «Спасибо, что не пыталась ни помочь мне, ни найти меня?» «Спасибо, что так долго даже не замечала моего отсутствия?»

А на прощание психолог сказала:

– Если вдруг передумаете, вы знаете, где меня найти.

Вернувшись в лекционный зал, я заметила, что окружающие перешептываются и смеются. Видимо, поползли слухи: эта странная девчонка без вещей потеряла сознание, читая список результатов. Именно так я себе и представляла содержание этих слухов. Или там, «она чокнутая, реально шизанутая, видит фиолетовых человечков, видимо сидит на веществах, наверное переела кофеина, чтобы не спать и подняться на двадцать седьмое место». Хотя, конечно, я понятия не имею, о чем они там болтали. В любом случае я больше ни с кем не разговаривала, и никто не поинтересовался, как я себя чувствую.

Один раз я высказалась на лекции накануне финального экзамена. Нам рассказывали о стилях обучения, и большинство присутствующих сочли ненужным что-то конспектировать, поскольку материал не входил в программу тестирования. Преподаватель объяснял разные способы усвоения материала, предложил заполнить анкету-тест, и выяснилось, что я наилучшим образом воспринимаю информацию посредством движения и устного проговаривания. Таким методом в школах редко пользуются, что усложняло жизнь ученикам вроде меня. При таком способе запоминания человек зачастую может учиться, расхаживая по комнате и читая вслух, или слушая запись через наушники во время прогулки.

Мне было приятно узнать, как еще я могу учиться. Я на практике испытала советы преподавателя вечером и заметно улучшила свой результат, переместившись с двадцать седьмого места на пятнадцатое. И пока я смотрела ведомость, по коридорам не бродили никакие Ходуны, а в комнатах не лежали трупы. Потому что теперь я узнала две новые вещи, не имеющие отношения к вискозе, нейлону, акрилу и полиэстеру: Ходуны – плод воображения или продукт панической атаки, а у меня преобладает двигательный и слуховой тип восприятия, следовательно, я не дура. Обратиться повторно к психологу и спросить, как узнать, нет ли для меня сообщения, я все равно не осмелилась. Потому что мне было до усрачки страшно узнать содержание этого предполагаемого послания.