В школе Святой Марии у Каролин было две подруги, сестры Натали и Никола. Их мать давала уроки игры на фортепиано прямо у них дома, и если Каролин заходила к ним после школы, девочкам разрешалось сколько угодно играть в настольные игры на кухне, лишь бы они сидели тихо и не мешали урокам в соседней комнате. Они играли в «Монополию», нарды, «Клуэдо» и «Змеи и лестницы». А еще им разрешали самим готовить себе бутерброды с джемом и пить молоко.

Если Каролин ходила туда после уроков, меня отправляли забрать ее домой к ужину. Там, где мы жили, никто обычно не приезжал за своими детьми, но я понимала, что именно этого и ожидали приличные люди, да и мои родители уж точно не стали бы заниматься подобными вещами. Я приезжала на велосипеде и стучала в заднюю дверь ровно в шесть часов вечера, когда заканчивались занятия игрой на пианино. Мать девочек к тому времени уже заканчивала работу, открывала дверь и приглашала меня войти. Мне приходилось снимать обувь и оставлять ее на коврике. Затем девушки собирали игру, даже если раунд еще не завершился, а миссис Харгривз предлагала мне стакан молока, хотя я знала, что вежливо будет отказаться, поскольку меня официально не приглашали.

Однажды я поднялась к девочкам в спальню, чтобы помочь сложить игру, и они показали мне свой огромный кукольный дом для Синди со специальной мебелью и подвижным лифтом, который можно было тянуть рукой между этажами. У них даже кукольный автомобиль имелся. Их кровати тоже выглядели похоже, как и имена, а снизу свисали оборочки, чего я вообще раньше никогда не видела. Рисунок на занавесках совпадал с узором на обоях. Я думала, что их родители специально выбрали все в одном стиле, и даже имена им поэтому подобрали однотипные. Тогда я решила, что, когда вырасту, у меня будут одинаковые шторы и обои, оборочки на кроватях и дети, у которых все совпадает.

У Каролин велосипеда не было, поэтому мы шли пешком домой или я катила ее на багажнике вниз по холмам, и когда мы возвращались, отец говорил: «Вы опоздали к ужину», а потом добавлял: «И вообще она уже поела, разве нет?» Отец не любил, когда она ходила к семье Харгривз. Эти цацы Харгривзы. Она так скоро захочет и на пи-о-не-но научиться играть. Я рассказала ему об одинаковых кроватях и доме куклы Синди, и он рассмеялся. Сказал, что долго это не продлится, ведь такие люди начнут считать, сколько раз она бывала у них, и станут ждать ответного приглашения на бутерброды с огурцом и французскими пирожными или какой-нибудь похожей херью, которую они едят дома, но этому не бывать.

А потом однажды Каролин вернулась домой со спрятанной под свитером спортивной формой, из которой девчонки то ли выросли, то ли просто разлюбили, и вот тут-то все закончилось. Отец заметил, как она прячет сверток, и обвинил ее в воровстве, а когда она сказала, что это подарок, он ответил, что никто не прячет подарки с таким видом, будто им стыдно. Если только это не благотворительность. В таком случае ей действительно должно быть стыдно – да что там, ему и самому стыдно за нее. Так или иначе, возвращаться в тот дом она больше не должна. Или она грязная воровка, или они смотрят на нее сверху вниз как на объект благотворительности. Что из этого верно?

Отец выглядел совершенно довольным собой. Все знали, что он давно искал способ положить конец ее визитам к подругам. Я поверить не могла, что она так сглупила и преподнесла ему этот повод на блюдечке. Он забрал форму и отвез ее обратно к Харгривзам. А когда вернулся, сказал, что ясно дал им понять, что они перешли черту, и теперь ноги ее больше у них не будет. Эта история в какой-то версии распространилась среди учеников школы Святой Марии, и никто больше не осмеливался дружить с Каролин.

Или мне казалось, что все было именно так. Она перестала ходить в гости к другим людям. Хотя откуда мне знать? Возможно, у нее было много друзей. Просто она понимала, что дома лучше о них не рассказывать. Каким-то образом она застряла в моей памяти четырнадцатилетним подростком, девочкой без друзей из гимназии. А потом я поняла, что застряла сама. Это я осталась той самой девочкой, чья старшая сестра покинула дом. Это я не умела заводить друзей. Или боялась рассказать отцу о них.

Когда поставили перегородку и нам пришлось спать в отдельных узких кроватях по обе стороны от нее, Каролин мастерила для меня крошечных игрушечных мышат. Должно быть, она вырезала кусочки ткани изнутри карманов или подкладки школьных юбок, потому что они всегда были мягкими и серыми. У них были вышитые носы и глаза, маленькие черные нитяные усики. Они всегда появлялись на моей подушке. Я не знаю, как она это делала. Может быть, разогнула старую вешалку или пропихивала их через щель возле окна чем-то другим. Когда появлялась новая мышка, вместе с ней всегда была записка на листочке бумаги, вырванном из тетради. Там говорилось примерно следующее: «Привет, я мышка Максин. Решила жить с тобой, потому что ты добрая и милая. Я обожаю хлебные крошки и обнимашки, мой любимый цвет – розовый. Если положишь меня в карман, спою тебе песенку, такую тихую, что никто другой ее не услышит». Все мыши были сестрами, и их имена начинались на букву «М». Я ни разу не поблагодарила ее за них. Не знаю почему. Потому что они появлялись у меня на подушке волшебным образом? Потому что в записках не значилось имя отправителя? Или потому, что их оставила та, кому запрещен доступ в комнату? Та, которой не существовало.

После того как она исчезла, я представляла, что она живет в огромном старинном каменном здании для сирот, как в книжке, спит на чердаке, как маленькая принцесса, шьет серых фетровых мышек для детей, тихонько играет с ними в настольные игры и никогда не злится, если проигрывает. Теперь я понимаю, что все эти дела были хорошими. Человек, который делал такие штуки, обязательно завел бы друзей. Она бы всем понравилась. В этом не было ничего страшного. Только в нашем детстве все это казалось опасным и пугающим.

Я боялась, что папа найдет моих мышек. Боялась, что папа увидит, как она читает. Беспокоилась, что она пойдет к кому-то в гости поиграть в настольные игры. Все, что она делала, заставляло меня бояться. Даже ее стремление быть хорошей пугало меня. Нет, речь шла не о том, чтобы хорошо читать, решать задачки по математике, шить или играть в игры. Я имею в виду просто быть хорошим человеком. Мне казалось, это превращает ее в мишень. Лишь спустя годы я осознала, что мишенью ее сделали независимо от того, была она хороша или плоха. Ничего из ее поступков не влияло на это. Она просто выбрала быть хорошей, потому что такова была ее натура. Хорошего человека.

Обычно я могу представить, как бы поступил хороший человек, как бы он отреагировал – но с запозданием на десять секунд. Моя первая реакция – злость, самозащита и колкость, а потом я понимаю, что могла повести себя иначе, но уже слишком поздно. Всегда думаю: дескать, начну быть хорошей позже. Когда выплачу его долги, брошу курить, сменю имя или найду новую работу. И все не могу представить, как быть хорошей, оставаясь при этом самой собой.

Когда я намереваюсь стать хорошим человеком, я притворяюсь, что у меня работа мечты. Представляю, что у меня мобильная химчистка и экстренная служба ремонта одежды для больших мероприятий вроде свадеб, охотничьих балов и всего такого. Итак, если кто-то приходит и обнаруживает, что ему нужно срочно пришить бант, стянуть шов, сузить корсет или вывести пятно с элегантного жилета, я буду наготове в гардеробной, со швейной машинкой, коробкой разных химикатов и маленьким складным отпаривателем, и исправлю ситуацию немедленно. Организаторы заплатили бы мне за присутствие, чтобы я помогала всем гостям бесплатно. А при желании они могли бы оставлять мне чаевые. И гости бы такие: «Представь, Белинда! Эта женщина буквально спасла мою жизнь!» Мне приносили бы тарелочки крохотных угощений с длинными названиями, все с легким привкусом рыбы. Я слышала бы музыку, которую играл оркестр, сидя в своей маленькой гардеробной, а в свободную минуту могла бы встать и танцевать, пока никто меня не видит.

Затем, когда все разъедутся, я бы сложила коробки в багажник своего маленького автомобиля и уехала в другое место. У меня была бы хорошая машина, типа красного «мини» или какого-нибудь хэтчбека, для перевозки всех своих принадлежностей – конечно, у меня были бы водительские права, и все счета были бы оплачены вовремя, и каждый месяц оставалось бы достаточно денег, чтобы покрасить корни волос и сделать маникюр. Иногда мне приходилось бы остаться на ночь в отеле, где проходит свадьба, и у меня была бы небольшая коллекция маленьких отельных бутылочек шампуня, кондиционера и мыла, напоминающая обо всех прекрасных местах, которые я посетила. Я бы возила их в коробочке в багажнике моего автомобиля. Того самого, которого у меня никогда не было.

Нас в детстве редко хвалили. Я сейчас не жалуюсь, нет. Просто в то время не принято было так обращаться с детьми. Было принято думать, что ребенок зазнается. Не хвали ее, чтобы нос не задирала. Чтобы не думала, будто она царица Савская. Когда Каролин поступила в гимназию, я подумала: бедняга, теперь ей все будут говорить, что она задирает нос, типа: «Эй, ату ее. Больше теперь с этой Каролин и не заговорить. Маленькая Мисс Понты и Пафос. Мелкая самодовольная сучка». Мне даже не пришло в голову сказать: «Молодец. Поздравляю». Я даже слов таких не знала.

Но однажды я услышала, как мама сказала ей: «Ты отлично справляешься со стиркой, Каролин. Точно тебе говорю. Ты прекрасная прачка». Каролин как раз стояла у кухонной раковины, смывая пятна крови с простыней, двигая локтями быстро, как механизм, настолько энергично она терла. Мама похлопала ее по плечу и пошла дальше.

Тогда Каролин прополоскала и выжала простынь, скрутив так сильно, что ткань превратилась в канат – сперва в одну сторону, потом в другую. Она даже покраснела. Ведь если никогда не слышать одобрения, ты не знаешь, как реагировать, когда тебя вдруг хвалят. Это неловко. Из всех вещей, которые она делала, из всех наивысших баллов в школьных табелях, библиотечных книг, которые она тайно читала и возвращала в идеальном состоянии, домашних заданий, которые она, должно быть, выполняла при свете уличного фонаря, потому что выключатель и лампочка находились на моей стороне перегородки, из всего, что она когда-либо делала, ее – на моей памяти – хвалили только за умение отлично стирать. Поэтому, естественно, я тоже хотела быть отличной помощницей по стирке. Меня никто ни к какой стирке не привлекал, поэтому я хваталась стирать все, что попадалось под руку, и спрашивала: а я теперь хорошо справляюсь со стиркой? Но мама отнимала у меня вещь – то уже сухое полотенце, которое я испортила, то махровое, которое я не смогла нормально выполоскать и теперь его надо отправить обратно в стиральную машину, или мою рубашку на завтра, которую пришлось повесить над огнем сушиться. Я была нелепой, проблемной. Не в том плане проблемной, что создавала другим неприятности. Мы не говорили о таких вещах. Она имела в виду, например, что я неправильно ставлю вещи в шкафчик. У нее был определенный порядок расположения предметов в доме, и я постоянно нарушала его. Я и отец. Оба мы постоянно доставляли ей неприятности. Он делал это намеренно, но я сомневаюсь, что поступала так сознательно. Я не хотела. А если и хотела, то не понимала, что делаю. Единственное, чего я хотела, – чтобы мама сказала, что я хорошая прачка.

Все время, пока работала в прачечной, мысль гордиться тем, что я делаю, даже не приходила мне в голову. Только потеряв работу, я поняла, что это кое-что значило – все мои умения, успешно сданные ежегодные экзамены по профессиональной подготовке, понимание, как разные процессы действуют на разные материалы. Это была не фигня какая-то. Даже просто поддерживать свое существование – уже само по себе не фигня. Быть независимой – тоже. Но я все воспринимала так, как будто оно ничего не значило, – точно так же, как отношусь ко всему, что делаю, думая, что это фигня, а потом все теряю и тогда с запозданием понимаю: следовало получше стараться это сохранить.