В детстве я дралась нечасто, вы не думайте. Одна из последних драк случилась незадолго до окончания начальной школы. Тем летом у меня появился велосипед. Папа привез его домой из клуба – вероятнее всего, выиграл у кого-то. Именно отец научил меня кататься на велосипеде, бегая за мной, поддерживая за седло и рассказывая историю изобретателя педального велосипеда. Он утверждал, что это открытие полностью изменило жизнь рабочего человека. Теперь можно было добираться на работу на гораздо большие расстояния. Он говорил: «Ты только вдумайся, Стефи, это же гениально! Если бы ты никогда не видела, как кто-то едет на велосипеде, тебе бы даже в голову не пришло, что такое возможно. Как это вообще можно было придумать? А потом, когда получилось – осознать, что каждый может повторить то же самое. Каждый. Гениально», – говорил он. Каждый раз, отпуская седло и позволяя мне пару раз крутануть педали без поддержки, он повторял: «Гениально», – и хотя я знала, что он имел в виду изобретателя, создавалось впечатление, будто он обращается ко мне лично.

А потом, однажды в воскресенье, когда я возвращалась из парка, какой-то мальчишка швырнул мне под колесо палку и попал в спицы, так что я полетела кувырком, ободрав локоть и половину лица. Рядом с ним на заборе сидела целая компания пацанов, большинство из них было намного хуже того парня, который бросил эту деревяшку. Вероятно, они подговорили его. Он был из тех, кого просто используют для грязных дел, – вечно болтался с краю группы и не знал, куда деть руки.

Щебень больно впивался мне в щеку, одну ладонь я ободрала в мясо и поэтому зажала ее между бедер, а эти парни слезли с забора и начали скандировать: «Драка! Драка! Драка!» Они ждали, подниму ли я велосипед и уйду домой или устрою потасовку. Возможно, они даже на это поспорили. Заднее колесо велосипеда медленно крутилось – тик-тик-тик – щелкая маленькими пластиковыми клипсами, которые крепились на спицы для украшения; такие можно найти в пакетиках хлопьев. Я смотрела, как колесо вращается, подумывая просто поднять велосипед и уйти, пока они смеются надо мной, но к глазам подступили слезы, я передумала и набросилась на того мальчика. Его звали Дэзи.

Когда я первый раз ударила его, он еще держал руки в карманах и от удивления даже открыл рот. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы осознать происходящее: эта девчонка только что саданула его в челюсть. Пока он колебался, я нанесла второй удар, и его голова откинулась назад, а зубы сомкнулись с громким «клац». Затем он набросился на меня, размахивая кулаками беспорядочно и яростно, и успел подбить мне оба глаза; мы оба кружили вокруг моего велика, выкрикивая: «Ну, давай!» и «Валяй, раз ты такой крутой!» Затем вся банда прекратила скандировать «Драка!» и просто ушла прочь, пиная все, что попадалось под ноги. А Дэзи, прежде чем уйти, с размаху прыг-нул обеими ногами на мое заднее колесо, отчего оно согнулось, и мне пришлось тащить велосипед домой на себе.

Несколько дней обо мне говорили как о девочке, избившей Дэзи Моргана. Примерно через неделю я стала девочкой, избившей несчастного Дэзи Моргана, который никому ничего плохого не сделал и вообще после смерти младшей сестренки изменился до неузнаваемости. Такая славная была девочка – совершенно в голове не укладывается, ужасная болезнь. И я тоже видела ее. Видела, как светлая малышка угасала, сидя в коляске, как выпали ее волосы, как пожелтела кожа, как у нее не было больше сил даже взмахнуть рукой.

Папа отремонтировал заднее колесо, но до конца оно так и не выпрямилось. При каждом обороте обод цеплялся за тормозные колодки, раздавался характерный треск, движение замедлялось. Каждый раз, когда я ездила на нем, велосипед играл музыку той драки – тик-тик-тик, – а передо мной вставало грустное, изумленное лицо Дэзи Моргана, долгие секунды, которые потребовались ему, чтобы среагировать, словно ему было лень ощущать простые вещи, типа удара в лицо от одиннадцатилетней драчуньи.

Теперь мне полагается уточнить, что после этого случая я дралась довольно редко (хнык-хнык) и усвоила урок (ме-ме-ме). Но правда в том, что многие драки попросту обходили меня стороной. Если бы кто-то вызвал меня, я бы, конечно, приняла бой. Просто после начальной школы тебя редко вызывают на драку, если ты девочка.

Вероятно, следовало бы пояснить, что «хнык-хнык, ме-ме-ме» – это выражение, которым пользовался мой папа каждый раз, когда кто-то сетовал на что-то или жалел себя или других. Например, мы сидели за столом, мама раскладывала еду, рассказывая: «В общем, я сходила к Мэгги, и она такая расстроенная, что он умер, хотя в конечном счете это облегчение, потому что в его легких скопилась вся эта дрянь с завода – ну, ты знаешь, – и она тоже успела надышаться этой дрянью, потому что столько лет стирала его спецовки». Он посмотрел на меня и беззвучно произнес: «Хныкхнык, ме-ме-ме», и мы обменялись улыбками. Вот так вот.

Всякий раз, когда мне хочется пожаловаться – мол, бедная я несчастная, – я сразу думаю: «О, хнык-хнык, ме-ме-ме», и на этом точка. Хватит. Он так говорил даже когда мы смотрели фильм, и на экране персонаж сожалел о прошлом или тянул время, останавливаясь и рассуждая вслух о своих чувствах, вместо того чтобы стрелять в кого-то или взрывать что-то.

Тяжелее всего было смотреть с ним фильмы, где присутствовали дети. Он орал на них постоянно: «Почему этот маленький ублюдок не слушается? Как дать бы ему!» Больше всего папе нравился экшн. Нравился – это даже слабо сказано. Он ерзал в кресле, нервничал, его кулаки непроизвольно двигались, лицо багровело, порой он вскрикивал: «Ну давай же! Добей! Снеси ему голову нахер!» Позже он хвалил фильм – если в нем не было детей, не выполняющих приказы с первого раза, и если всех взорвали и никто не рассказывал, что чувствует.

Последние годы папы сопровождались некоторым количеством собственных жалоб «хнык-хнык, ме-ме-ме». Я объясняю это снижением уровня тестостерона в пожилом возрасте. Он мог лить слезы над составами команды «Волков» 1970-х годов, например.

Что еще более неожиданно – он поставил фотографию мамы в рамке на телевизор, хотя непонятно, откуда он ее взял. Это фото делала еще баба Мари: мы с Каролин сидим на детской лошадке в парке, а мама стоит рядом. Мы такие маленькие, что она нас обеих придерживает. Папа аккуратно загнул нижнюю часть фотографии с изображением нас и лошадки, оставив видимым только ее портрет. Волосы мамы еще светло-коричневые, и щеки округлые. Это было до того, как она превратилась в женщину, живущую дома и целыми днями занимающуюся глажкой, боящуюся выйти даже за пределы двора, не говоря уж о визите к врачу, а потом умерла в собственной кухне от инфекции дыхательных путей, которую легко можно было вылечить.

Он начал рассказывать о том времени, когда сидел в тюрьме, некоторых событиях, свидетелем которых становился, людях, потерявших разум, и о мужчине, который повесился в соседней камере. Неделями папа и другие заключенные слышали, как тот орал, что из окошка ползут змеи, они капают на пол кислотой, кто-то должен их поймать, и кстати, как насчет пауков? Никто так и не пришел, и мужчина повесился, пытаясь избавиться от несуществующих змей, кислоты и пауков. Рассказывая мне это, папа плакал. Сказал: «Так не должно было случиться. Так нельзя».

Он рассказал немного о неудачной драке, как его переклинило, когда он решил, что уделал соперника, и думал только: «Я сейчас заработал кучу денег», и только после того, как он поднял руку в воздух и воскликнул «да!» до него дошло, что парень остался лежать на полу без сознания, и пришлось вызвать скорую помощь. У заведения отобрали лицензию, к сожалению, а побитому повезло выжить, но он обзавелся металлической пластиной в черепе и не мог больше драться. Да и зубов у него значительно поубавилось. Получилось довольно некрасиво. Уже в суде демонстрировали его лицо, заявляя, что он теперь никогда не восстановит внешность, а папа отвечал: «Ну он так-то изначально не был красавчиком, а?»

Обычно он рассказывал только это, но в последние годы начал кое-что добавлять: если бы он знал, что из этого выйдет, никогда бы не участвовал в боях, особенно в барах. Он мог бы освоить профессию сантехника или штукатурщика. Выражал сожаление, что в молодости не увидел этого пути. Ему был не интересен ни колледж, ни обучение у мастеров, но если бы у него сейчас родился сын, он бы посоветовал ему не торопиться и изучить что-то полезное, получить надежное ремесло. Потому что драки и бои сгодятся, если ты молод и считаешь себя непобедимым и бессмертным, а потом вдруг ты сидишь в камере, и внезапно оказывается, что все остальные занимаются делами, а ты нихрена не умеешь, кроме как бить в челюсть, и этот твой навык никому особо не нужен. По крайней мере, достойной прибыли он точно не приносит.

Папа стал сентиментален и в отношении мамы. Он говорил, что она ушла слишком рано. Мол, совсем молодая. Я, дескать, думал, что она вместе со мной в старости будет сидеть у камина и заваривать нам чай. Хотя лично я категорически не припоминаю ни одного случая, чтобы они хоть раз где-то вместе сидели. Маме вообще редко удавалось присесть, и уж точно не в присутствии отца. Она все время держалась где-то в стороне, опустив взгляд, ожидая отцовских указаний и требований. Если он задавал прямой вопрос, она начинала паниковать, подозревая, что любой ответ окажется неверным. И вот он, дожив до преклонных лет, представлял, как она сидит напротив него в кресле. Так, как не бывало никогда в жизни.

Он даже рассказал мне о девушке, с которой встречался до мамы. Они познакомились, когда она училась в школе, а потом ей пора было отправляться в колледж, и они расстались. Проходит какое-то время, и к нему подходит однажды его приятель. Тот говорит, что слыхал, будто папа недавно продал мотоцикл, и папа отвечает – мол, ну да, и что с того? И этот парень, Малькольм, говорит, что работает в Бирмингеме и сошелся с бывшей девушкой папы, и она беременна, однако незамедлительно жениться он не намерен, поэтому ищет средства на аборт, который в то время делали тайно за наличные, и еще он знает, что папа испытывал к ней симпатию и только что продал байк, так что нельзя ли взять у него в долг немного денег на это дело? Папа в ответ бьет ему морду и называет куском говна.

Девушка родила ребенка, но Малькольм так и не женился на ней. Скрылся неизвестно куда, а ее отправили рожать и отдавать дитя в приемную семью. Позднее она возвращается домой, устраивается работать в Marks & Spencer, и папа возобновляет отношения с ней. Он приглашает ее на воскресный чай, и все родственники жены приходят на нее посмотреть. Достают лучший сервиз – он же никогда раньше не приводил девушку домой. Целое событие.

А на следующий день мачеха ему заявляет, что поговорила с людьми и выяснила, что девушка так себе. Она родила вне брака, черт-те где, и все знают, что отец ребенка – тот скользкий пройдоха Малькольм Джонс, который давным-давно смотался, но репутация этой девицы испорчена, так что ноги ее больше в этом доме не будет, а еще у него есть маленькая сестренка, и она не должна общаться с подобными особами. Так что, если папа продолжит с этой водиться, пусть рассчитывает только на себя. И он прекращает встречи с той девушкой. Вот на этом моменте своего рассказа папа начинал плакать и говорить, что, будь он настоящим мужчиной, послал бы их всех подальше. Она была прекрасной девушкой, а дурак Малькольм не понимал, какого счастья лишился.

Но тогда бы тебя все бросили, папа, отвечала я. Тебе даже жить было бы негде. Как бы ты справился? А он говорил: ну, я должен был бы убедиться. Будь я мужчиной. Затем, закончив плакать, добавлял: «Надеюсь, она удачно вышла замуж. За человека с деньгами, с профессией. Что у них хороший дом и все такое. Детишки».

Я его слушала и невольно вспоминала дом, в котором выросла, сортир во дворе, бесконечные кучи белья для глажки, тосты со смальцем, яйца, которые папа выбрасывал в кусты, чтобы остальным на ужин ничего не досталось, молоко, которое мы одалживали у соседей, и случаи, когда мы прятались от молочника, приходящего за долгами, и еще – как представитель страховой компании не удосуживался даже близко подойти к нашему дому, поскольку никто не копил сбережений и не делал страховых взносов.

Я вспоминала, как папа говорил маме, что никогда не любил донашивать чужие ботинки. И задумывалась: а кто же он, этот старик, вежливо благодарящий за ежедневный обед и плачущий о несправедливом обращении с женщинами, искренне желая для них лучшей доли? Кто он? И если он перестал быть бойцом, значит, я тоже не дочь бойца. Кем же я стану теперь? И как смогу научиться быть такой? Да знаю, знаю. Хныкхнык. Ме-ме-ме.