Никогда в жизни я так не нервничала, как в тот самый первый раз, когда приехала посмотреть на свой дом. Даже собеседование на работу в доме престарелых и ожидание результатов проверки полиции меркли перед встречей с социальным жилищным фондом в Уэднесбери. Я надела свое хорошее пальто. То, которое на самом деле не мое. Хотела выглядеть здравомыслящей женщиной средних лет, которая в состоянии позволить себе приличное пальто. По сути, замаскировалась, если уж говорить начистоту. Я одолжила у Дебби высокие сапоги, которые она лет пять назад купила в Sainsbury’s, но больше в них не влезает, и даже подкрасила губы и заколола волосы.

Возможно, я перестаралась, пытаясь разговаривать как аристократка и все такое, потому что молодая женщина, показывая мне квартиру, открывая встроенные шкафы, включая плиту и показывая кормушку для птиц на заднем дворе, немного смущалась, как будто я могла быть недовольна жилищем. Она даже сказала: «Может, вы не совсем к такому привыкли», – а я подумала: да уж, твою налево, совсем, блин, не к такому. Потом она добавила: «Можно перекрашивать стены и вешать картины», – и я чуть не расплакалась, потому что квартира была идеальной. Так что я сунула нос во встроенный шкаф, где мне практически нечего было развешивать, и ответила: мол, да, кладовка отличная, учитывая размеры дома. Хотя понятия не имею, какая кладовка должна быть в большом доме. Видимо, большая?

Это самый настоящий пряничный домик, весь состоящий из острых треугольничков. Зеленая лужайка, вокруг нее – такие же островерхие домишки, у всех двери разных цветов и два окна, по одному с каждой стороны двери, как будто ребенок нарисовал. За дверью с одной стороны – гостиная и кухня, с другой – спальня и душ. Простейший вариант кукольного домика. За задней дверью – асфальтированная площадка с бельевыми веревками и мусорными контейнерами и крошечный огороженный дворик, где поместятся пара горшков с цветами.

Некоторые пытаются выращивать фасоль и картофель в горшочках, помидоры в мешках, но я сажаю только цветы. У меня складной шезлонг, я храню его возле стиральной машины и летом выхожу посидеть на заднем дворике, посмотреть на сохнущие простыни, понюхать аромат томатной листвы и пеларгонии и послушать стук маленького поезда, проходящего мимо другого ряда домов на насыпи. Я теперь эдакая дама с домашним животным и документами на аренду.

И чтобы здесь поселиться, нужно соответствовать только одному критерию – быть старше пятидесяти пяти лет и родиться в Уэст-Мидлендсе. Все, что мне нужно было сделать, – протянуть достаточно долго. Мне не пришлось становиться умнее или богаче или каким-то иным образом меняться. Нужно было просто состариться, но не настолько, чтобы нельзя было выйти на работу и оплатить аренду. Тут разрешается держать домашних животных и все такое. Какие-то специальные люди косят траву на газоне, обновляют краску на дверях и внешних стенах.

Я выкрасила спальню в тот же розовый оттенок, который был у меня раньше в комнате над салоном Морин. Я не то чтобы выбирала именно этот цвет, но оказалось, что привыкла к нему. В выходные ко мне приезжает Дебби на своем электрическом кресле-каталке, мы с ней объезжаем хорошие благотворительные магазины и подбираем вещи для украшения моего дома. Занавески, мягкие покрывала на диван, забавные маленькие портреты кошек и собак в рамках. Сиденья кухонных стульев у меня покрыты старыми школьными платьицами в красно-белую клетку, а стиральная машина завешена красной клетчатой шторкой. Я скупаю разную посуду красного и белого цвета, и когда открываю шкафчик, радуюсь россыпи разных веселых узоров. Даже чайник красный приобрела.

Детка сопровождает нас на этих маленьких прогулках по магазинам и постепенно привыкает ходить по тротуару и общаться с людьми. Если кто-то останавливается погладить ее, она дрожит и опускает голову к земле. Ее так жалко. Совершенно безобидная собака. Ей главное, чтобы я двигалась медленно и тихо и никогда не кричала. Забавно, но я и сама стала похожа на своего пса. Не испытываю никакого желания повышать голос. И я даже не хожу с ней мимо пабов, поскольку голоса мужчин пугают ее. Делаю это как бы ради нее, но отчасти и ради себя самой.

Иногда я навещаю реабилитационный центр и участвую в собраниях Анонимных Алкоголиков, помогаю на кухне, выполняю разные поручения. Я беру с собой Детку, и она встает рядом с какими-нибудь грустными пожилыми тетками, прижавшись к их ногам. Словно чувствует, когда человек потерян. Однажды я услышала, как в мастерской кто-то сказал: «Это та дама с собакой?» – и меня разобрала гордость, потому что теперь я официально дама с собакой. У меня периодически появлялись прозвища, но «дама с собакой» – мое любимое.

И мне не приходится пользоваться их компьютерами, потому что у меня уже есть собственный компьютер, а еще я хожу на курсы вязания крючком и спицами и теперь могу хоть черта связать. Хотя первое мое изделие сгодилось разве что на подстилку для собаки, но она мерзнет, и поскольку сосчитать пропущенные петли у нее все равно не получится, то и так сойдет. Вязание помогает мне успокоиться по вечерам, и Детке нравится лежать у меня в ногах, когда я подолгу сижу на одном месте. Она греет лучше, чем электрическое одеяло, хотя расходы на уход за ней просто безбожные. Иногда смотрю на корзину с вязаньем около кресла и думаю: ну вот, я превратилась-таки в бабу Мари, но вообще-то я не против такого превращения. Главное, что я не превращаюсь в своего отца.

У моей собаки совершенно милая мордаха. Ну, это же грейхаунд. На них вечно смотришь и не понимаешь, как они не разваливаются на части. Впервые я привела ее домой и ужаснулась. Казалось, ее ветром сдует. Мы смотрели друг на друга, и было непонятно, кто сильнее испугался. Я жила тогда у Дебби, и всякий раз, когда приходил ее долбаный братец, приходилось уводить Детку наверх и укрывать покрывалом. Один его голос за дверью вгонял ее в истерику. Похоже, она интуитивно чувствует сволочей.

При каждом визите он нажимал на кнопку звонка и не убирал палец, пока ему не откроют. Первый раз я подумала: черт, это судебные приставы! До этого момента я не знала, что кто-то еще так поступает. А Дебби такая: «О, Тони пришел», – и я просто сидела и смотрела, как она сперва медленно пытается подняться из своего электрического раскладного кресла, нажимая на кнопку, потом нащупывает ходунки и ползет в коридор, потому что еще не успела рассказать ему, что я у нее живу, да я и провела там всего одну ночь, так что лучше было, чтоб брату открыла она.

И он с порога: «Кто это?» – безо всякого «привет, я Тони». А она объясняет, что пригласила меня помогать ей после операции, и он сразу: «Она платит аренду? Дом принадлежит нам обоим». Все вот это вот говно. Короче, я приготовила ему чашечку чая и полезла в холодильник за старым молоком, потому что он довел меня до бешенства, и увидела в морозилке большой тяжелый пирог, завернутый в газетную бумагу, а когда сдвинула его чуть-чуть, и бумага соскользнула, оказалось, что это черепаха. Черепаха в морозилке. Боже мой, я ее чуть не уронила. Я уже позже узнала, что она вовсе не умерла. Она впала в спячку. Именно так положено содержать черепах. Только Дебби могла хранить домашнее животное в морозилке.

Затем я не смогла найти ложку, чтобы положить сахару, и Дебби предложила поискать во дворе, где она накладывала этими ложками пищу для бездомных кошек, но обратно поднимать их ей было трудно – ходунки и все такое. Я вышла во двор, включила свет в кухне и принялась искать блюдца для кошачьей еды и ложки; все это добро лежало сверху стены и вокруг контейнеров. Еще там стояли стопки деревянных коробок, и в них что-то шуршало, как будто у нее водились крысы, – что неудивительно, учитывая, постоянно разложенное повсюду мясо, – однако это оказались кролики и морские свинки в клетках, обмотанных одеялами на зиму.

Поэтому я принесла ложки и специально выбрала самую грязную, чтобы положить три куска сахару ему в чай, надеясь, что на ложке остался вкус старого кошачьего корма и, возможно, какая-нибудь крыса еще на нее как следует пописала, а остальные ложки отправила в мойку.

Я подала ему чай, обратила внимание на его костюм, пуговицы которого висели буквально на соплях, и дешевые коричневые ботинки, и подумала: да тебе, Важный господин, и в химчистку-то сдать нечего. Ты выглядишь максимум на семьдесят пять пенсов по расценкам самого дешевого секонд-хенда. Предложила пришить ему пуговицу на рубашке, и он посмотрел на меня, как на чокнутую. Затем обратился к сестре: «И много ты бездомных подобрала в последнее время?», причем не сводя с меня глаз.

Затем спросил, нужно ли что-то купить, а Дебби ответила, что нет, я помогаю ей, пока живу здесь, и вообще можно в любой момент заказать доставку продуктов. Сейчас доставляют практически все подряд. Он резко подорвался, словно собирался ударить кого-то, и пулей вылетел из дома, на ходу натягивая омерзительного вида дождевик поверх дешевенького костюма. Дебби рассмеялась, сказав, что это дом матери, и теперь он сам хочет здесь поселиться, потому что жена его выгнала. Изменяла с курьером. Сама она годами не выходила из дома из-за агорафобии, но зато смогла избавиться от этого типа.

Я подумала: удачи с домом. Дебби годами не поднималась на второй этаж, вода просачивалась сквозь потолки и оконные рамы, ковер сгнил до досок, вся комната заполнилась металлическими ходунками, туалетными поручнями, настенными поручнями и прочим подобным барахлом. Я спала в соседней комнате, но вынуждена была отодвинуть кровать от стены из-за сырости. Гардероб, где я должна была найти постельное белье и полотенца, также протекал, и все его содержимое слиплось, покрывшись красноватыми пятнами сырости. Я не хотела расстраивать ее рассказами о том, что творится наверху, особенно узнав, что ее брат ждет, когда для нее освободится кооперативное жилье, чтобы забрать дом. Пусть разбираются сами.

Пока колени Дебби позволяли, она работала волонтером в приюте Голубого Креста, откуда и притащила всех своих зверюшек – в дополнение к тем, которых подобрала сама. Большинство из них возвратились обратно в Голубой Крест, когда она получила собственную квартиру и беспокоилась о судьбе оставшихся. Черепаху она планировала оставить в новом жилище под обогревательной лампой. И парочку домашних кроликов. И самых старых кошек, редко покидающих помещение. Остальных двадцать с лишним животных придется куда-то пристраивать. Про канареек я вообще молчу. Причем у всех ее питомцев были имена. Она могла называть их по списку, и животные откликались. Нарочно не придумаешь. Представьте, какой там гвалт стоял. Моей обязанностью стало вынимать гигантские пластиковые поддоны из клеток и мыть их. И упаси господь забыть расстелить газеты на время чистки – придется отмывать ковер.

Однажды из Голубого Креста прислали волонтершу проверить состояние животных и подсчитать, сколько переносок потребуется для перевозки всех питомцев, и я решила спросить насчет своей собаки – где она могла оказаться, как я могла бы ее отыскать и сколько это будет стоить. Волонтерша обещала помочь мне найти ее. Она знала приюты для грейхаундов. Единственным условием было наличие собственного жилья, где разрешается держать питомца. Все знали, что Дебби собирается переехать, как только решатся дела с социальной квартирой.

А у меня какие планы?

У меня никаких планов не было. Я заменяла Дебби на сменах в кафе, чтобы подзаработать на еду и подкидывать ей хоть что-нибудь за электричество, ухаживала за животными и старалась не думать о будущем. Если бы не желание вернуть свою собаку, я бы и не задумывалась о поиске жилья и работе, которая позволит оплачивать его. Никогда бы не узнала, что теперь, в возрасте пятидесяти пяти лет, я могу претендовать на социальное жилье. Эта мысль о животинке вдохновила меня на действия. Иногда мы гуляем, и кто-то к нам подходит, и я предупреждаю, что резких движений делать не стоит, собака нервная, и меня всегда спрашивают, есть ли у этой собаки своя история спасения. И я улыбаюсь, потому что история спасения у нее есть, но не такая, как подразумевают спрашивающие.

Одна из медсестер на работе сказала, что я могла бы, наверное, как-нибудь привести собаку, поднять настроение постояльцам, но животное вряд ли обрадуется. Некоторые из жильцов начинают громко разговаривать, если забывают слуховые аппараты, а еще – волноваться и шуметь, совсем по-звериному, когда путаются и теряются. Очень неприятно. Самое плохое, что там бывает. Но в основном там все спокойно. Чаще всего я нахожусь на кухне или в прачечной, утюжу одежду и аккуратно раскладываю ее, чиню вещи. Могу даже взять рубаху домой, переделать воротник или заменить манжеты, если это любимая вещь постояльца. По мелочи помогаю и самим жильцам, катая их в столовую, играя с ними в карты или читая вслух газеты, выбирая интересующие их моменты: спортивные новости, итоги футбольных матчей, местные некрологи, астрологические прогнозы.

Я однажды читала Анни ее гороскоп и выбирала не то, что предназначено конкретно для нее, а просто пробегалась глазами по странице и зачитывала самый лучший. Вас ожидает романтическая встреча. Ага, бегом. Ей девяносто семь лет. Это не мешает ей флиртовать со всеми подряд. Она просит меня принести помаду из комнаты и говорит, что чуть позже к ней заглянет один поклонник, и хорошо бы, чтоб он предпочитал полноценных женщин в теле, так как она слегка раздалась в талии. Примерно до размеров пляжного мяча. Отправляюсь за помадой, а она переживает, что цвет не сочетается с джемпером. Я убеждаю, что все в порядке, что джемпер скорее розового оттенка, а помада – фуксия. Или наоборот. Она радуется, расправляет края своего пушистого розового джемпера вокруг объемного туловища и надувает морщинистые губы.

А когда мы все сидим в гостиной и над чем-то хихикаем, входит – кто бы вы подумали? – старушка Кэтлин, моя бывшая соседка. Я говорю «входит», но ее вкатывают на кресле двое сыновей. Приходится открывать обе створки двери, чтобы въехать задним ходом, и я гадаю, не потребовалось ли приобрести для нее специальное усиленное кресло, и не определили ли ее в комнату на первом этаже с хорошим подъемником.

Она рыдает в голос, наша старушка Кэтлин. Она не хочет находиться здесь. А сыновья, в свою очередь, подавлены и ведут себя мужественно, скрывая слезы, а позади стоят две жены с пасмурными лицами – значит, именно они долгое время ухаживали за ней дома. Я подхожу и говорю:

– Привет, Кэтлин, это Стефи из соседнего дома. Я буду за тобой ухаживать. Я здесь каждый день. Приготовлю твой любимый йоркширский пудинг с луковым соусом, сварю рисовую кашу, как та, которую ты нам приносила, помнишь? И стирку мне тоже можешь доверить, ты же знаешь, я умею обращаться с вещами.

Она обнимает меня и отвечает:

– Храни тебя Господь, детка, ты была такой славной малышкой, и твоя мама так рано ушла, – и я понимаю, что она принимает меня за Каролин, которая ей нравилась, поэтому ничего не говорю. Просто помогаю отвезти ее в комнату и обещаю вызвать помощника, чтобы повесить фотографии ее внуков, разложить привезенное ею покрывало, но для себя отмечаю, что в ближайшее же время выстираю его, причем с кипячением с уксусом, а в сушилку добавлю пару капель лаванды, потому что от покрывала невыносимо несет застарелой едой и сигаретным дымом.

Я рассказала Каролин об этом событии по телефону в выходные, и она попросила передать Кэтлин привет. Поблагодарить за остатки еды. И молоко на завтрак. И ломти слоеного пирога, которые она раздавала из кухонного окна. И кусочки сахара, которыми угощала детей, пока они играли во дворе. Когда Кэтлин теряет аппетит, я кладу ей кусочек сахара в горячее молоко и говорю, что принесла ей домашнего. И она соглашается – да, это как дома.

Иногда Кэтлин называет меня Каролин, иногда Стефи. Причем совершенно произвольно. Знает только, что с ней возится одна из нас. Она видит плохо, путает имена. Рассказывает о нас так, будто мы – близнецы, девочки из соседнего двора. Говорит каждому: знаю эту девчушку всю жизнь, и ее сестру. Такие славные девочки, похожие на свою мать, Царствие ей небесное. Слепила нас в одного персонажа, и мы обе – в мать. Вероятно, потому, что отец умер. Видимо, она всегда считала так, и только я мысленно проводила черту посредине дома, где с одной стороны этой границы было все хорошее, а с другой – я и мой отец.

Когда сыновья заходят навестить ее, они всегда говорят: «Хорошо, что ты здесь, Стефи, ей так гораздо уютнее». И я смотрю на них немного исподлобья, задаваясь вопросом, не ошиблись ли они, не перепутали ли меня и хорошую сестру, но они помнят мое имя, и наверняка знают, кто из нас кто, потому что мы столько лет играли вместе на одних и тех же улицах. Через некоторое время я подумала: ну ладно, может, они и правда рады, что это именно я. Потому что в их случае я почему-то ближе всех стою к чему-то хорошему. Может, сойдет и так.