Однажды баба Мари повезла нас с Каролин на целый день в Лландидно. От клуба пожилых, куда она ходила обедать по средам, был организован автобус. Баба Мари взяла сумку с бутербродами, термос с чаем, и каждому из нас достался собственный пакетик чипсов. Мы сели на скамейку, перекусили, потом спустились по ступенькам на каменистый пляж и строили башни из плоских камней, пока вода не начала подмывать их и они не упали.

Затем нам отчаянно захотелось в туалет, конечно же, а денег, чтобы зайти в кафе, у нас не было. И что оставалось делать? Баба Мари стряхнула песок с наших ног, помогла надеть носки и туфли и сказала, что мы пойдем в самый большой и роскошный отель, который увидим по пути, зайдем туда и воспользуемся их прекрасными уборными. Она застегнула наши кофточки – конечно, на прогулку мы надели самые лучшие вещи – и велела держать голову высоко и выглядеть так, будто постоянно бываешь в таких местах. Просто идти вместе с ней и делать то, что будет делать она.

Бабушка взяла нас обеих за руки, мы смело подошли ко входу, позволили швейцару открыть нам огромные двери с золотой отделкой, и она прошла мимо стойки администратора, вежливо кивнув и поздоровавшись, и тот кивнул ей в ответ – доброго вечера, мадам, – и мы чуть не раскололись. Мадам. Я свободной рукой прикрыла рот, чтобы не хихикнуть. Она даже не стала искать указатель или что-то подобное. Она просто пошла вверх по винтовой лестнице, пока не увела нас из поля зрения администратора, а затем мы двинулись вдоль коридора и нашли уборную.

Рядом с раковиной высилась стопка розовых полотенец и стояло блюдо с крошечными кусочками мыла в форме морских ракушек. Бабушка сказала, что мы можем взять по кусочку мыла домой, потому что богатые люди используют его всего один раз, а затем выбрасывают, чтобы не распространять микробы. Я спросила, можно ли взять и полотенце, но она сказала нет, полотенца после использования кладут в большую корзину, чтобы постирать для следующего посетителя. Я сказала: «Похоже, у богатых больше микробов, чем у нас». А баба Мари рассмеялась и ответила: «Забавно подмечено». Когда она так говорила, мне было очень приятно.

Перед отправлением автобуса в тот вечер она повела нас в другой отель и сделала то же самое, чтобы нам не пришлось мучительно терпеть всю дорогу домой. В той уборной, правда, было жидкое мыло, так что еще по кусочку мы не получили, но бабушка сказала, чтобы мы не жадничали, и что маленькое мыльце – это вполне достаточный сувенир из сегодняшней поездки. Другие дети в автобусе тоже ехали с сувенирами, и мы показывали друг другу, что у кого есть, и ни у кого больше не было ничего настолько же классного, как мыло, пахнущее цветами и сделанное в форме морской ракушки. Я уснула по дороге домой, крепко сжимая свое мыльце в маленькой горячей ладошке.

Я думала теперь о бабе Мари, о том, как она вошла в отель, словно там жила, как она говорила, что вежливость может далеко завести, хотя я никогда ей не верила. Я видела, куда она ее привела, и меня это не впечатляло. Но теперь я также видела, куда меня привели драки, склоки и разрушение всего вокруг себя, постепенно осознавая, что итог, к которому пришла она, не так уж плох. Скандальная часть меня хотела собрать вещи и свалить, прошагать в темноте по этой длинной подъездной дорожке к трассе, по которой не ходят автобусы и которая ведет к железнодорожной станции, где поездов не будет до утра.

Но вместо этого я расстелила поверх грязного матраса свое лучшее покрывало, подперла дверь сломанным пластиковым стулом и легла на кровать, которую сама себе обеспечила чередой плохих жизненных решений, надеясь, что меня хотя бы никто не покусает. Постепенно радио в других комнатах утихло, и стало можно спать. Настала тишь: никакого шума транспорта, никаких уличных фонарей, вообще ничего. Затем я услышала царапающие звуки. По коридору дробно пробежали маленькие лапки, мелко царапая линолеум на площадке и голые ступеньки лестницы. Мыши. А то и хуже. Я встала и включила свет. Может быть, они знают, что лучше не соваться под дверь, если оттуда виден свет. В холле было достаточно тухлых объедков, чтобы обеспечить паразитам кормежку на месяцы вперед.

Я знала, когда главный зал ресторана открывается на завтрак, и была к тому времени на месте. Вежливо попросила поговорить с администратором. Написала слово «КРЫСЫ» на одном из бланков заказов и сказала, что предпочитаю не произносить это вслух перед гостями. Потом попросила моющие средства, и когда мне сказали, что раз это моя комната, то я должна сама себе все купить, я снова схватила бланк заказа и подчеркнула слово.

Те две худощавые женщины, которых я встретила днем раньше во дворе, появились примерно через час и помогли мне вытащить наружу мусорные мешки и гнилой матрас. Они явно не особо радовались этому поручению, но когда поняли, что я заколола волосы и надела резиновые перчатки, чтобы помогать, их настрой сменился более дружелюбным. Они соскребли обои со стены возле туалета и почистили поверхности на кухне. Затем расставили ловушки для грызунов вдоль коридоров, в лестничном пролете и около дыр в плинтусе на кухне, принесли новый матрас, одеяло и подушки из огромного склада отеля. Той ночью моя комната пахла бассейном от всех отбеливателей, которыми я ее оттирала, но я настолько устала, что мне было все равно.

Постепенно на пустых стенах снова начала появляться мозаика из соплей и козявок, а за ними и сообщения с требованиями не свинячить. Кухонные поверхности оставались чистыми примерно дней пять, после чего привычно покрылись вонючей грязью. За все месяцы моего пребывания я ни разу не готовила себе ничего на этой кухне. Я даже не открывала холодильник. У меня был чайник в комнате, большая коробка с кофе, сахаром и растворимым супом, и я никогда не покидала комнату, не закрыв эту коробку как можно плотнее. Я спала с включенным светом и ни разу не видела ни одного глупого существа, которое додумалось бы залезть в мышеловку, когда вокруг было полно бесплатной еды.

Потом мне выдали первую зарплату, примерно половина ее ушла на оплату проживания, и я поняла, что придется подписываться на любую сверхурочную работу, какую смогу выдержать и не умереть от усталости, если я хочу накопить достаточно, чтобы выбраться отсюда. Я подсчитала, сколько мне нужно отложить на залог, и пока я не закончу оплачивать рассрочку за похороны, хрен бы с ним. Мне оставалось выплатить задолженность за пять месяцев. Я записалась на все утренние смены и завтраки, которые никто не хотел брать, и после них всегда оставалась еда, которой хватало в том числе и мне. Администраторша в итоге смоталась к своему парню в Австралию, прихватив с собой все чаевые за октябрь из общей коробки за баром. Жаловаться было практически некому, да и жалующихся особо не осталось. Я ждала предрождественского ажиотажа и едва сводила концы с концами, работая в отеле на всех завтраках и на стольких вечерних сменах, сколько могла взять. Если случались отмены и меня отправляли восвояси, я проводила время на задворках кухни с посудомойщиками Дереком и Джереком, делясь с ними все более тощими самокрутками и отказываясь возвращаться в отвратительную общагу, пока ресторан не закроется в полночь. Если вечером у меня не было работы, значит, у меня не было и еды, так что я могла спокойно сидеть рядом с ними, попивая черный чай и помогая загружать посудомоечную машину, чтобы скоротать время.

Дебби постоянно повторяла, что приедет в гости, но у нее болели ноги, а операцию отменяли шесть раз подряд. Каждый раз, когда сообщали новую дату, она спрашивала, не смогу ли я за ней ухаживать. Я понимала, что она имела в виду: теперь, отчаявшись, смогу ли я признаться, что мне негде жить, и переселюсь к подруге, которую знаю всего несколько месяцев, и которая, вероятно, бросит меня через пять секунд, как только узнает, кто я такая – чертова картрайтовская сука, которая даже хуже, чем кажется.

Она продолжала спрашивать, получила ли я сообщение от сестры, и, конечно, у меня не было возможности проверить, пришло ли оно; да и потом, если бы она спросила, как у меня дела, что бы я ответила? Я ведь не хотела говорить с ней, пока не смогла бы сказать: мол, у меня отличная маленькая квартира, работа идет блестяще, а у тебя как? Что если она получила мое послание спустя долгое время и подумала, что я прошу помощи?

Большую часть времени мне было одиноко. Я скучала по собраниям Анонимных Алкоголиков и клубным ланчам в реабилитационном центре. Я скучала по кафе на автовокзале и Дебби. Я скучала по своей старой квартире и кошке по имени Плюшка. Я скучала по чтению бездомным в библиотеке. И я скучала по папе. Я скучала по необходимости продумывать, что приготовить на ужин отцу, по глажке его рубашек и сортировке писем. Я скучала по чтению ему некрологов в местной газете в обеденный перерыв, по поручениям сделать за него ставку по пути на работу. Я скучала по той привычной рутине. Я смотрела на погоду и гадала, нужно ли достать его теплые свитеры или починить зимние брюки. Я даже скучала по старой работе. Я скучала по необходимости срочно принимать меры, когда ломается машинка, или справляться с трудными пятнами на шерсти. Я скучала по сплетням об Эндрю на перекуре, по голосам, родным, как дом, ради которых не приходилось весь день притворяться утонченной.

Год назад в это же время я приносила папе чай на подносе, находила ему какой-нибудь кровавый боевичок по телевизору, чтобы он отвлекся после новостей, накрывала электрическим одеялом, задергивала шторы в спальне, ставила стирку, которую развешивала утром, когда приходила помогать ему надеть обувь и носки. Нашла место, где продавали специальные носки со свободной резинкой для диабетической стопы и забавную пластиковую рамку, которая помогала их надеть. Я была невыразимо рада этой рамке для носков. Подумала: это же гениально. Мне хотелось изобрести что-нибудь такое же умное, мелочь, улучшающую жизнь. Папа смеялся над этим. Даже когда я каждое утро надевала ему носки с помощью этого приспособления, он говорил, мол, какой-то мудак сделал эту фиговину, а ты, дуреха, еще и деньги за нее заплатила. Я не сказала ему, что потратила на покупку пособие по уходу за ним. Он бы попросил вернуть деньги, козел такой. Он бы потребовал вернуть деньги и поставил бы их на лошадь в три часа дня, и никаких фокусов, мне нужна квитанция, и заранее заплати налог. Он заставлял меня заранее оплачивать налоги, начиная с возраста, достаточного, чтобы ходить по его поручениям в букмекерскую контору. Он думал, я это забуду?

Я беспокоилась о нем, когда тротуары становились скользкими. Поставила маленькую елочку для него в декабре, хотя он сказал, что это напрасная трата времени и что я буду потом сама убирать бардак от всей этой ерунды. Сказал, что не видит в елке смысла, так как детей в семье у нас нет. По крайней мере, насколько ему известно, или – тут он бросил взгляд на меня – у тебя есть другая информация? Тогда я отвернулась и повесила гирлянду и маленького ангелочка, делая вид, что не слышу его. Еще он обязательно желал сходить на полуночную мессу, потому что туда придут все друзья из клуба, и я должна была пойти с ним, потому что ему потребуется помощь, чтобы добраться до кровати по дороге домой. Каждый год он рассказывал одну и ту же историю о маленькой суке колли, которую нашел однажды после мессы, и как она была его любимицей среди всех собак, самой лучшей.

И в Рождество я приносила папе подарок, потом разворачивала, это всегда был свитер, а он каждый раз говорил, что свитер ему не нужен, ты же сохранила чек? Я таскала Лестеру кости из мясной лавки, чтобы он целый день мог счастливо сидеть в клетке, пока я входила и выходила из кухни готовить еду и заниматься уборкой после трансляции речи королевы. Сколько лет я все это проделывала? Сбилась со счета.

К рождественским обедам было подготовлено специальное меню, у нас забронировали стол на восемнадцать персон, так что по крайней мере я знала, что у меня будет работа, я смогу отвлечься. Однако шеф решил, что рождественские обеды будут состоять из очень изысканных и очень маленьких порций, и гости массово жаловались. Я спрятала свою именную табличку в карман фартука, чтобы мое имя не могли написать на сайте TripAdvisor, но была одна весьма тощая девушка в серебристом платье, выглядящая так, будто ни разу в жизни не съела обед целиком, и я слышала, как она читала вслух друзьям свой искрометный пост на TripAdvisor. Там было что-то о жирной официантке-провинциалке, которая не умеет правильно произносить названия десертов. Крем-брюле был одним из них. Я всегда забывала, как это нужно говорить. Когда я принесла миниатюрную порцию рождественского пудинга, то должна была предупредить, что декор на нем несъедобен. Но я промолчала. Надеюсь, там были ядовитые ягоды. Или пластиковые.

Я зашла в клиентские уборные, чтобы успокоиться, прежде чем принести им кофе, ликеры и миниатюрные пирожки с мясом, и заметила, что одна из посетительниц оставила там на вешалке великолепное светло-серое пальто из чистой шерсти с длинным поясом, под которым борта как будто волшебным образом держатся, не расходясь, сами по себе, но на самом деле застегиваются на потайные крючочки. Я примерила его. В карманах даже обнаружились замшевые перчатки в тон. Мягкие, утепленные перчатки с крохотными пуговицами на манжетах.

Я покрутилась немного перед зеркалом, представляя себя богатой дамой, которая приехала на праздничный ужин за счет бизнеса, которая, возможно, даже не нуждалась в пальто, чтобы дойти от дверей такси до своего дома с центральным отоплением и видом на парк. Я распустила собранные в хвост жирные волосы и собрала их в высокий пучок. Богатые дамы предпочитают пучки. Я бы порадовалась, если бы она оставила помаду или пудру в кармане, чтобы завершить образ, но нельзя иметь все и сразу.

Я, конечно, не собиралась выходить из уборной в пальто или совершать подобные глупости. Во-первых, везде за пределами туалетов установлены камеры видеонаблюдения, а во-вторых, мне пришлось бы идти мимо хозяйки этого пальто, чтобы попасть на кухню. Я просто хотела почувствовать себя на несколько минут кем-то другим, не той жирной официанткой-провинциалкой, прежде чем выйти и подать кофе. Теперь, когда она написала в отзыве о крем-брюле, я волновалась, как правильно произнести «ликер».

Я вернулась в ресторан, но гости уже успели пожаловаться на ожидание, так что администратор сам отнес им кофе и сказал, что поговорит с той официанткой, да-да, он в курсе, о ком речь. Затем он провел меня на задний двор позади мойки и сказал, что, по его мнению, мне больше подошла бы работа на кухне. Возможно, мытье посуды. Или уборка. Но обе эти должности оплачиваются фиксированной ставкой, без чаевых и сверхурочных. Быстрый расчет показал мне, что после оплаты за проживание в этом гадюшнике я никогда не смогу скопить залог на собственное жилье и свалить. Я была слишком занята подсчетами в уме и не сразу осознала, что меня увольняют. Три недели до Рождества, самого напряженного периода года. Я остановилась на полуслове, объясняя ему, что не могу позволить себе сменить работу, и просто молча на него уставилась. Другой работы попросту не было. Меня выгоняют. Я в жопе. Я уйду оттуда такой же нищей, какой пришла.

Я боялась не сдержаться и сказать администратору, чтобы засунул свою сраную работу себе в задницу, поэтому отправилась прогуляться вокруг здания, чтобы остыть. Во дворе гости с праздничного банкета уже направлялись к такси, и никому из них не нужны были пальто, их дыхание струилось в холодном воздухе, сладко пахнущем послевкусием напитков и мятных конфет, и еще все посмеивались над Стейси из отдела кадров, которая заказала ужасное место для рождественского обеда, да ладно, она же новенькая, бог с ней.

Я вошла через центральную дверь, дошла до уборной, где то прекрасное пальто, разумеется, все еще висело на вешалке. Его хозяйка ушла последней. Я обошла гардеробную, просканировала сетчатку на выходе, и завернулась в свой мерзкий пуховик. Затем я подождала немного, чтобы убедиться, что никто не возвращается, вернулась в клиентские уборные, сняла шикарное пальто с вешалки и запихнула себе под свитер. Затем я подошла к стойке администратора и потребовала выплатить мою зарплату наличными и мою долю чаевых. Мы немного поскандалили по этому поводу, поскольку чаевые обычно принято было делить в конце месяца, но я стояла на месте и сверлила админа взглядом, пока он не сдался и не выдал мне дополнительные тридцать фунтов. Бешеные деньги. Моя зарядка для телефона сломалась несколько недель назад, но я сказала, что она лежит в ящичке возле стола. Красненькая такая, красивая. Спасибо.

Потом я обошла здание сзади, вышла через кухонную дверь, выкурила последнюю сигарету с посудомойщиками Дереком и Джереком, и Джерек пошел внутрь и упросил одного из поваров сделать мне сэндвич, потому что я даже не ужинала вместе с остальным персоналом. Все время, пока я стояла у ресторана, куря и притопывая, чтобы хоть как-то согреться в этих ужасных мягких туфлях, которые действительно ничем не отличаются от тапочек, если выйти в них на улицу, я чувствовала, как плотно свернутое пальто постепенно выскальзывает из-под свитера, так что затянула фартук потуже, чтобы оно не вывалилось. Получился толстый колбасообразный валик над талией. Я только надеялась, что элегантный пояс пальто не выбьется из свертка и не станет волочиться по земле. Надлежало также убедиться, что замшевые перчатки надежно лежат в карманах и не выпадут, когда я пойду дальше. Мне смертельно хотелось в туалет, но я не осмеливалась вернуться и перевязать фартук вокруг краденого пальто под камерами наблюдения в коридоре возле уборной для персонала.

Дерек и Джерек похлопали меня по плечам и жестами показали, что я хороший работник, сильный, а я попыталась оставить сообщение для двух женщин, которые помогали мне с уборкой и мышеловками, но я так и не смогла определить, насколько хорошо мы понимаем друг друга, и сколько теряется в переводе и фоновых шумах. В общем, около четырех часов я двинулась вниз по длинной подъездной аллее и миновала последнюю камеру видеонаблюдения, спрятанную под подбородками огромных каменных львов на столбиках ворот. Я не хотела тратить чаевые на такси, а путь до вокзала был неблизкий, так что я нырнула в первый попавшийся проход и справила нужду под кустом, а затем выбросила свой отвратительный старый пуховик в канаву, чтобы птицы или белки использовали его для зимнего гнезда.

Если бы у меня не сел телефон или ловила связь, я позвонила бы Дебби и посмеялась бы над этими мудаками – почему я вообще выдержала столько времени, прежде чем уйти оттуда? Ну, зато свалила отлично. Ее должны были прооперировать через два дня. Похоже, я все-таки проведу неделю с ней, пока она не восстановится. Вероятно, я могла бы также подменить ее в кафе.

Я аккуратно застегнула новое пальто на невидимые крючки и повязала пояс. Перчатки тоже надела. Фартук оставила под пальто, чтобы было куда положить телефон, зарядник и кошелек. В кармане лежали также праздничные бумажные салфетки и конверт с деньгами. Уже стемнело, начался дождь, но хозяйка пальто не оставила вместе с ним никакой шляпы. Видимо, в такси шляпа была не нужна.

К тому моменту, когда я добралась до станции Стоун, мои ноги промокли насквозь, волосы липли к голове, а проезжающие мимо машины забрызгали грязью пальто, поскольку в отсутствии тротуаров я шла по обочине. Перчатки практически пришли в негодность. Какой смысл носить перчатки, которые нельзя надевать в дождь? На вокзале не было ни сотрудников, ни нормального укрытия. Негде было зарядить телефон, автомат для продажи билетов не работал. Я присела на одной из скамеек, на которой меня с обоих боков заливал дождь, и ждала поезд обратно к цивилизации. Надеялась, следующий пойдет в сторону Бирмингема, но слишком разозлилась, замерзла и промокла, чтобы утруждать себя проверкой расписания или уточнения, с какой платформы поезда идут на юг. Меня больше не заботило, в каком направлении отправиться. Я просто хотела оказаться подальше отсюда.

Вынырнув будто бы из ниоткуда, мимо пронесся огромный товарный поезд. Я сосчитала двадцать, тридцать вагонов, катящихся и катящихся, и когда шум наконец стих, обнаружила, что плачу. Не из-за того, что происходило именно в этот момент. Меня вполне устраивало, где я находилась. Просто вспомнилось, как товарные поезда гремели сквозь мое детство и как никто не замечал этот грохот, потому что он звучал постоянно. И как временами, когда шум поезда исчезал вдали, внезапно слышался плач, и это тоже был звук, который слышался постоянно, и о нем тоже никто ничего не говорил.