Я позвонила в новый салон Ники, дождалась, когда она приедет за кошкой, и у меня закончились любые оправдания оставаться в прежнем доме. Она называла кошку Пеструшкой, хотя единственная белая отметина была у той на черном носу, но раз питомица охотно отозвалась на имя и прыгнула в переноску, то с чего бы мне судить? Я вообще называла ее Плюшкой, нафиг! Ники поинтересовалась, куда я отправляюсь, и я ответила что-то неопределенное о новом работодателе, якобы предоставляющем служебное жилье, хотя сама толком не выяснила, правда ли это, и действительно ли мне разрешено поселиться там. Написала заявление в бывшую жилконтору отца, и там советовали перезвонить после моего дня рождения, поскольку для лиц старше пятидесяти пяти лет существует больше вариантов размещения. Сказала им, что чувствую себя сейчас лет на сто, может, это на что-нибудь повлияет?

Я предприняла несколько жалких попыток собрать вещи, но в процессе задумалась: а что из моих пожитков действительно стоило бы забирать? Все вместе и на своих местах вроде бы нормально функционировало, но стоило начать разбирать барахло, как ни один предмет уже не казался своим. Я достала картонные коробки из супермаркета и уложила кухонные принадлежности, но уже назавтра пришлось вынуть содержимое обратно, чтобы приготовить себе еду. Затем опять настало время идти на работу и забыть обо всем на двенадцать часов.

Одного из администраторов ресторана уволили за драку с шеф-поваром на кухне. Тот работал по двенадцать часов подряд вообще без проблем благодаря кокаину, но однажды дилер – собственно, шеф – привез некачественный товар, и конфликт перерос в мордобой, который зафиксировали камеры видеонаблюдения. Никто особо не удивился. Скорее всего, эти двое даже постарались бы замять инцидент, если бы не расколотили во время драки стеллаж с партией дорогущих вин. Когда я появилась на смене, место администратора заняла коллега из другого ресторана сети, расположенного за городом недалеко от Стоуна, и там работникам предоставляли общежития. Я решила ловить момент и спросила, нельзя ли перевестись туда, если есть вариант заселения. Я точно не представляла, где находится город Стоун, но название звучало солидно. Стоун. Камень. Оно ассоциировалось у меня с за́мком. Кто бы отказался пожить в замке?

Я могла туда перебираться хоть завтра, что было более чем приемлемо. Меня предупредили, что служебное жилье самое обыкновенное. Кажется, администратор именно так и выразилась: «самое обыкновенное». В общежитии обитали преимущественно мужчины-гастарбайтеры, но я рассчитывала обустроить собственную комнату с комфортом. Разве важно, если все остальное окажется простовато? Я решила отправиться ранним утренним поездом – прибыть заранее, осмотреть свою комнату и приступить к работе в полдень.

Около четырех часов дня я попросилась на перерыв, чтобы попрощаться с Дебби в кафе автовокзала, и она сказала, что рада встретиться со мной до операции, добавив, что если бы я попросила, могла бы остаться у нее. Ей требовался человек, который ухаживал бы за ней после возвращения из больницы. Заявила:

– Ты всегда можешь обратиться к друзьям за помощью, знаешь ли.

И я подумала: боже мой, оказывается, у меня есть подруга. Оказывается, все так просто! Она оставила мне свой адрес на случай, если что-то пойдет не так. Потом добавила:

– Кстати, я тут подумала, когда ты сказала, что куда-то уезжаешь: ты, часом, не собралась искать сестру?

Тогда я осознала, что дружба и разговоры о сестре – практически одно и то же. У меня так давно не было ни того, ни другого. Я обещала написать Дебби, а она попросила:

– Если найдешь ее, дай знать. Я считаю, ты большая молодец, что заботилась об отце, но теперь ты свободна и можешь найти свою сестру.

Надо же, вот так новости. Оказывается, я совершила хорошее дело, и получается, что сестра может захотеть познакомиться со мной. Трудно было принять сразу столько нового. Времени оставалось немного, но я помогла Дебби убрать столы. У меня лучше получалось действовать, чем вести беседы. Если смогу что-то сделать для сестры, там, выстирать белье или вымыть посуду, мне будет проще. Но что я реально могла предложить? В детстве я ничем не помогала ей, и теперь было поздно исправляться.

Из квартиры я мало что забрала. Одежду запихнула в одну сумку, а в другую сложила нашу с Каролин фотографию в школьной форме, ее письмо из школы и наши свидетельства о рождении. Добавила лучшие розовые полотенца, комплект постельного белья, фен, туалетные принадлежности и маленькое карманное радио. Единственное, что действительно хотелось сохранить, – это камера-обскура и маленькая кошечка, но они никогда мне не принадлежали. Закончив паковаться, я приготовила бутерброд с сыром и отправила остатки еды из буфета в мусорное ведро. Выбрасывать тоже было особо нечего.

Полученная месячная сумма чаевых наличными позволила заказать такси от вокзала в Стоуне до ресторана. Он находился в стороне от деревни, нужно было въезжать на территорию через массивные ворота, проезжать длинную гравийную дорогу, вдоль которой росли пестрые кусты, а в конце этой дороги высилось здание из желтого камня с изысканной оранжереей вдоль боковой стены.

На улице стояло порядка тридцати столов, и первой мыслью было: кранты ногам, когда придет лето. Но все-таки из всех мест, где я работала, это было сильнее всего похоже на за́мок. За зданием находились внутренний дворик и гостиница, у каждой комнаты был отдельный выход и собственный садик с маленьким столиком. Очень стильно получилось. Я представила, как с утра, перед работой, сижу за собственными красным железным столиком и пью кофе. Можно было бы экономить на транспортных расходах и накопить денег на поездку к Дебби или даже к сестре. Похудею, обслуживая клиентов за этими столиками. Буду выглядеть совершенно новой женщиной. Может, Дебби сможет приезжать поездом, и мы с ней будем отдыхать в этом же ресторане, как две цацы, пользуясь скидкой для сотрудников и наслаждаясь видами.

Главный вход был заперт, но я приехала на два часа раньше открытия, так что не удивилась. Оставила сумки во дворе и попыталась найти другой вход. Две стройные девушки выносили огромные партии белья из прачечного помещения, перетаскивая гигантские корзины простыней и полотенец по мощенной дорожке. Я обратилась к ним за помощью. Ни одна из них, похоже, не понимала английского, они быстро переговаривались между собой и указали на часы, повторяя слово «двенадцать» и тыкая пальцем в сторону задней двери ресторана. Я позвонила по телефону, но автоответчик сообщил, что заведение откроется ровно в полдень, и мне не оставалось иного выхода, кроме как ждать во дворе. Видимо, сообщение о том, что я приеду в десять утра и меня нужно заселить в общежитие, потерялось.

Девушки сделали мне чашку кофе с огромным количеством сахара, и мы уселись с ними на солнце – близился сентябрьский полдень, мы улыбались, кивали и не понимали ни слова из речи друг друга. Я показала жестами, что работаю официанткой, и они рассмеялись: «Да-да, хорошо!» – Снова показывая на часы. Я пояснила: «Мне еще надо заселиться в общежитие. Персонал. Жилище». Они неодобрительно замахали руками. «Нет. Не надо персонал жилище. Нехороший». Одна из девушек зажала пальцами нос и показала в сторону тропинки, проходящей за зданием и ведущей через просвет в высоком кустарнике. «Персонал жилище», – повторила она, снова зажимая нос. Девушки вернулись в прачечную, оставив меня сидеть и гадать, когда же появится хоть кто-нибудь, кто впустит меня в уборную.

Перевалило за одиннадцать, и я прикидывала, что буду делать ночью, если закончу смену около полуночи и придется возвращаться домой пешком. За такси я отдам все чаевые за прошлый месяц. А с утра мне что делать? Тогда я вспомнила, что ключи от своей двери бросила внутрь через почтовую щель. Обратно попасть не получится, даже если сильно захочу. Еще я подумала об остатках продуктов, выброшенных в мусорку. Еще одна ошибка. У меня уже урчало в животе, а обед для сотрудников будет еще через несколько часов. Даже бутерброд себе не сварганишь.

Начали приходить сотрудники, в основном подростки, которых подвозили родители, кое-кто на своих машинах, и они устраивались на скамейках, курили и поглощали энергетики из банок с изображениями мультяшных персонажей. Некоторые поглядывали на полную женщину средних лет с двумя тяжелыми сумками у ног, сидящую здесь же и пытающуюся скрутить самую тонкую сигаретку из остатков табака в надежде заглушить голод. Мы перехватили взгляды друг друга, обменялись кивками и продолжали сидеть, ожидая открытия дверей.

Администратор, кем бы он ни был, опаздывал, поэтому, когда мы наконец вошли, когда мне отыскали фартук, провели инструктаж, проверили мою личность, позвонив в ресторан «Банк», чтобы с удивлением убедиться, что я-таки приехала работать, было уже поздно искать человека, который проводил бы меня в общежитие и показал комнату. Сумки в итоге пришлось бросить в гардеробной для сотрудников, а я вышла на площадку в новом фартуке, стараясь вспомнить номера столиков и коды системы заказов.

Примерно в шесть часов вечера я получила засохший сырный сэндвич, отвергнутый клиентом из-за наличия лука, и вынуждена была съесть его в дверях кухни, потому что сотрудники обычно обедали снаружи, но погода испортилась, пошел дождь. Я вспомнила Дебби и ее тихое кафе на автостанции – как она намазывала мне маслом очередной кусок хлеба, как отдыхала, уложив ноги на лавочку напротив, как болтала с бродягами, регулярно заходящими просить объедков, как заваривала им чай с шестью ложками сахара. У нее всегда играло «Сердечное радио», и Дебби громко выкрикивала для меня ответы на викторины, если я уходила в подсобку мыть посуду.

Здесь же не было никакого «Сердечного радио». Подростки, отработавшие уже десять часов из двенадцати, продолжали носиться, словно принимали стимуляторы. Потом меня осенило: они действительно принимали стимуляторы. Заканчивая смену, мы сервировали к завтраку столы для гостей в комнатах отеля во внутреннем дворике, и я спросила одного из них, всегда ли так бывает. Он ответил: «Нет, в выходные обычно загрузка выше», и предложил мне немножко спидов. Всю смену мне страшно хотелось сказать: засуньте себе в жопу вашу работу, так обращаться с сотрудниками недопустимо! Но около одиннадцати ночи поняла, что это голос отца звучал внутри меня. Или мой собственный голос, который как бы позже пересказывал ему мои слова, потому что если бы я действительно так сказала, папа бы мною гордился. Теперь и я стала частью банды пожилых неудачников, неспособных удержаться на рабочем месте. Разница заключалась лишь в том, что я хотела торчать в привокзальном кафе с Дебби, а отец предпочитал клуб, собачьи бега или огородничество. Только вот у меня не было жены или удобной пожилой вдовы, которая постоянно работает на собственной же кухне и исправно платит за жилье по актуальному договору. У меня не было никакой опоры. Даже личного пространства, где можно было бы эту опору разместить.

Дежурным администратором оказалась юная девица, которую в срочном порядке в последний момент вызвали на замену, но она явно предпочла бы путешествовать по Австралии с парнем, а не разбираться с графиками и проблемами. Видимо, никто не предупредил ее, что она должна показать мне комнату, а еще кто-то запер гардеробную с моими вещами, так что закончилось все поздно. Девушка включила фонарик телефона и, подсвечивая дорогу, повела меня по тропинке вдоль периметра внутреннего двора, а дальше – через просвет в густых зарослях к зданию общежития. Мать ожидала ее в парковочной зоне, состоялся неловкий диалог, когда она сказала: «Она что, сама не доберется? Уже полночь, папа ждет!» Обе оглядели меня – ссутулившуюся, уставшую, толстую, с двумя тяжелыми сумками в каждой руке, абсолютно беспомощную, как бы соглашаясь: ну да, ты на нее только глянь, эта собственную жопу в штанах не найдет.

Сначала мне показалось, что вдоль дорожки установлены светильники на солнечных батареях, но потом я рассмотрела, что свет отражается от бутылочных осколков, подсвечиваемых лампами с парковки. Это была либо хитрая находка, позволяющая ориентироваться в темноте, либо мусор. На пороге я поставила сумки, перехватила телефон, чтобы администраторша смогла отпереть замок и толкнуть дверь, за которой обнаружилась куча мешков с мусором. Вонь травки и тухлятины ударила нам в лицо. Я замерла на ступеньках и воскликнула: «Это шутка, блядь?» Один из пакетов, который она отпихнула от двери, медленно перевернулся, и на пол из него выкатилась ржавая банка из-под консервированных бобов, сопровождаемая разорванным чайным пакетиком. Мы стояли, наблюдая, как банка каталась по кругу, сочась липкой жижей, пока не остановилась.

Потом девушка забрала телефон и проводила меня наверх, так как освещение на лестнице тоже отсутствовало. Я задерживала дыхание и осторожно перешагивала через мусор, рассыпавшийся из пакетов, стараясь ни до чего не дотронуться по дороге вверх по голым ступеням.

Комната находилась в самом конце верхнего коридора. Окно было завешено полосатой простыней на канцелярских кнопках, посредине пола валялся грязный матрас. Из мебели – только трехногий пластиковый офисный стул и картонная коробка. Я вошла, и мои подошвы тут же прилипли к линолеуму, противно чавкая при каждом шаге. Я повернулась к администраторше.

– Это же полный п*****!

– Да, есть такое, – согласилась она. – Туалет в другом конце коридора – если рискнете, конечно.

А затем она ушла, потому что ее на парковке ждала мама, чтобы отвезти домой. Я осталась стоять под голой лампочкой, боясь притрагиваться к чему-либо и опасаясь ставить сумки на любую из доступных поверхностей. Я и уборной пользоваться не хотела, но после долгой смены отчаянно нуждалась в этом, поэтому осторожно двинулась по коридору, пытаясь нащупать выключатель света, но при этом не трогать стены.

Сиденья на унитазе не было, но это уже не имело значения, поскольку садиться на него я бы точно не осмелилась. У меня было несколько бумажных салфеток в кармане фартука, так что отсутствие туалетной бумаги меня не смутило, но, пристраиваясь над унитазом, я взглянула на стену справа и увидела широкую полосу засохших соплей на стене, настолько идеальный круг, насколько сидящий на унитазе человек может очертить одной рукой. Некоторые фрагменты козявок были обведены карандашом. Между ними красовались надписи вроде «хватит разводить срань на стенках долбаные свиньи». Все в таком роде. Кто-то вообще прилепил на надпись новую порцию козявок, используя их в качестве знаков препинания.

Стены были покрыты ДСП, и некоторые развлекались, присобачивая засохшие сопли к крошечным торчащим щепкам. Лампа в туалете светила фиолетово-голубым – такие обычно устанавливают в общественных уборных, чтобы помешать наркоманам рассмотреть собственные вены и закинуться героином; этот странный свет заставлял сопли переливаться оттенками зеленого и синего.

Если бы я за целый день хоть что-нибудь съела, меня, скорее всего, вырвало бы. Из крана текла только холодная вода, я мыла руки в замызганной раковине снова и снова, рассматривая свое бледно-синее отражение в зеркале, и по моему морщинистому, помятому, грязному и усталому лицу текли голубые слезы. Казалось, что я смотрю на старого боксера, проигравшего последний бой. Никогда раньше я не была настолько сильно похожа на отца.