После смены рабочего графика я совершенно перестала подрываться по утрам. Странно, но даже обычный грохот снизу – стук открывающихся железных ставень, звяканье кассового аппарата, дверной звонок, радио, разговоры женщин – больше никак меня не беспокоили. Просыпалась я теперь ближе к десяти, задумываясь, когда здесь стало настолько тихо.

И вот однажды я поняла, что мне давно не заносили почту, которая обычно приходила на адрес магазина. Поэтому около половины одиннадцатого утра в среду я отправилась туда в домашних тапочках, чтобы выяснить, в чем дело. Металлические жалюзи были спущены, но немного не доходили до подоконников, заваленных дохлыми мухами и грязных по углам. Я подняла крышку щели для писем, заглянув внутрь, увидела там стопку рекламной макулатуры на полу. Высоко крышка не поднималась, так что разглядеть что-нибудь не удавалось, но в этом и не было необходимости. И так стало ясно: все свалили. Крышка со щелчком опустилась, из щели напоследок вырвался запах помещения. Ацетоном оттуда больше не тянуло. Вместо этого ощущалась знакомая затхлость, которая появляется сразу, как только в помещении с такими огромными металлическими окнами отключают отопление и перестают там жить.

Подумав хорошенько, я осознала, что шума с первого этажа не слышала уже несколько недель. А то и дольше. В любое другое время я наверняка обратила бы внимание на внезапную тишину. Тогда я вспомнила про маленького котенка, живущего возле мусорных баков. Наверное, именно Ники кормила его перед уходом, иначе с чего бы он постоянно прибивался к бакам, выпрашивая еду? В любом месте, где собираются женщины, царит постоянный гул голосов. Им нравится включаться в чужие беседы, им не мешает фоновый шум телевизоров, радиоприемников, фенов, стиральных машин, чайников и детских криков. Постоянный женский гомон поднимался ко мне с первого этажа все время, сколько я здесь жила. «Радио-1», болтовня, смех, закипающие чайники, низкий механический гул. Мне все нравилось. Только теперь я поняла, отчего чувствовала себя странно и тревожно после смерти отца. Дело было вовсе не в его кончине. Причина заключалась в наступившей внезапно тишине.

Моя почта, вероятно, валялась среди той груды хлама, а единственный ключ имелся только у моих бывших работодателей, которым я в письменном виде пообещала никогда не приближаться к ним. Единственным открытым заведением на улице осталась букмекерская контора, и я решила зайти спросить, знают ли они, куда делась Ники, или есть ли у кого-нибудь поблизости запасной ключ. И едва я открыла дверь, как ощутила висящую в воздухе типично мужскую тишину.

Все мужчины сидели молча, опустив головы, держа купоны ставок в руках, у ног хозяев так же молча и неподвижно лежали собаки, звук громкости на больших экранах был приглушен. Приведите в такое место группу женщин, и всего через пять минут они будут точно знать, кто на кого поставил, почему выбран тот или иной фаворит и как будут потрачены выигранные деньги. Они будут радостно болеть за лошадей друг друга, поглаживать подруг по руке и говорить: «Прости, дорогая, а что ты теперь будешь готовить на ужин?» Мужчины же спокойно роняли билеты себе под ноги, словно изначально не надеялись выиграть. Даже если удача им улыбалась, они все равно никак этого не показывали.

Я хорошо знала хозяев заведения, как и большинство местных жителей. Не настолько, чтобы останавливаться поболтать, но тем не менее. Их близняшки поступили в школу Святой Марии одновременно с нашей Каролин, но учиться там отказались. У них была запоминающаяся фамилия – Мал. Алан Мал явно не соответствовал своему имени, зато все говорили, что он выбрал наиболее подходящую для этой фамилии супругу. Ивонну. Она обычно стояла на табуретке за кассой, а когда спрыгивала вниз, едва доставала головой до поверхности стола.

– Минутку, – сказала она. – Сейчас позову Алана.

Я посмотрела вниз и заметила, что стою в тапочках – не очень-то стильно, однако в букмекерской конторе темно, возможно, никто не заметит.

Оказалось, беспокоиться о дресс-коде не стоило. Алан вошел через заднюю дверь, волочась на двух костылях, одетый в какую-то майку, а вдоль его толстого пуза тянулись подтяжки. Он прислонил костыли к стойке и, чуть ли не прижавшись красным лицом к стеклу, протолкнул через прорезь письмо.

– Тебе тоже должны были такое прислать, – сказал он. – Как всем остальным. Все здание выставлено на аукцион. У тебя три недели.

Кто-то сзади захотел сделать ставку, и я отошла в сторону, пытаясь осмыслить содержание письма, написанного сухим официальным языком, который так сходу и не поймешь. Пока Алан отодвигал костыли, чтобы Ивонна могла вскарабкаться на свое место, я терпеливо ждала очереди.

– Что это значит вообще? – спросила я. – У нас же нет договора аренды, правильно? Ничего не понимаю.

Я вернула письмо через окошко Ивонне.

– Хочешь, сделаю тебе копию, – предложила она. – Сможешь внимательно почитать.

Не знаю, как вы, но лично я считаю, что кризисные моменты лучше переживать прилично одетыми и в не самом многолюдном месте. Однако плохие вести чаще приходят тогда, когда ты где-то стоишь в старых тапочках и потертом кардигане, при этом голодный, да еще и присесть некуда. Хотя большая часть текста была совершенно непонятной, я сообразила, что ничего хорошего в нем не содержится. Я никогда не задумывалась, кому именно принадлежит здание. Насколько я знала, собственниками являлись те, кому я платила за аренду. Оказалось, что у земли, на которой стоит дом, другие собственники, а с людьми, сдававшими помещения в аренду, закончился контракт на пятьдесят лет, и весь ряд домов планируется продать на аукционе через три недели. Аллан заметил:

– Мы прекратили платить аренду с тех пор, как получили это письмо три недели назад. В смысле – ну что они нам сделают? Выгонят? По закону они должны присылать уведомление за восемь недель, но что толку?

Выяснилось, что все торговцы знали о скором окончании срока аренды, поэтому никто не хотел занимать пустующие магазины вдоль улицы. Невозможно заключить пятилетний договор на помещение, которое вот-вот закроется. Оказалось, что только я занимаю квартиру над магазинами. Остальные помещения верхних этажей у всех занимали склады.

Я подумала о маленькой кошечке, жившей у мусорных контейнеров, и прикинула, что с ней станет, когда придут рабочие с контейнерами и строительными лесами, или что там еще намечается. В любом случае, маленький котенок вряд ли сможет с комфортом здесь устроиться. Вспомнила уютный домик моей покойной матери, принадлежавший жилищному кооперативу, и жалела, что не вписала свое имя в список жильцов пять лет назад. Я могла бы переехать туда во время карантина, остаться жить там. И мне бы хватило места для маленькой кошечки.

– Вы не знаете, куда делась Ники? Мне нужно попасть в ее магазин, чтобы забрать свою почту. Да и кошка ее осталась одна.

– Ники переехала в Бильстон. Куда-то рядом с автостанцией.

– Спасибо. Попробую поймать кошку и отвезу ее туда.

Появление плана относительно кошки подняло мое настроение. Придумать план действий лично для себя оказалось намного сложнее. Ивонна наклонилась через окно, коснувшись кончиками пальцев моей руки, – единственное, что можно было сделать через узкую щель.

– Сочувствую тебе, деточка, – произнесла она мягко. – По поводу папы и всего остального…

И тут мне на глаза мгновенно навернулись слезы. Меня пожалели. Что может быть хуже.

– Ну да, беда одна не ходит.

– Ты стала похожа на мать, Царствие ей небесное.

Это окончательно добило меня. Пришлось вытереть лицо рукавом. Никогда не считала себя похожей на мать. У меня характерная картрайтовская щель между зубами, отцовская вспыльчивость и телосложение втрое мощнее ее. Но сейчас, стоя в старом кардигане и домашних тапочках посреди книжного зала и рыдая, я вдруг поняла, что стала гораздо ближе к ней по духу.

Единственными людьми, кому я могла пожаловаться на происходящее, оказались члены семьи, нанимавшие меня на работу в химчистке. Именно они владели всеми зданиями и квартирами вокруг. Вернее, владели раньше. И что могли сказать они мне в ответ? Вероятно, где-то лежало аналогичное письмо на мое имя. В конце концов, я сама виновата, что не получила его. К тому же я прекрасно знала, что они ненавидели меня, и отчасти была виновата и в этом тоже. Нужно было сменить работу много лет назад.

У двоих братьев, владеющих всем кварталом вместе с химчисткой, был еще третий по имени Иэн, он работал водителем грузовика. Он был сводным братом или кем-то вроде того, не участвовал в бизнесе с самого начала, и братья совсем не хотели его привлекать. Однажды вечером Иэн напился и попался на проверке алкотестером – возмущался, мол, сейчас девять утра, какое спиртное, – но тест показал превышение нормы, потому что он перебрал еще накануне. Вот и конец правам, работе водителя и доходу. Так что братья разрешили ему заниматься мелкими поручениями и управлять прачечной и прочими делами, которыми сами не хотели заморачиваться.

Иэн работал со мной бок о бок, и нам обоим доставались самые неприятные задания типа выгрузки коробок и переноски вещей вверх-вниз по лестнице. Иэн был помятым лысым мужчиной, на которого никто не обратил бы внимания дважды, кроме меня самой. Меня почему-то очень привлекал его образ изгоя. Однажды, складывая коробки на складе, мы случайно оказались слишком близко друг к другу и вскоре начали страстно целоваться, стаскивая друг с друга одежду прямо через эти коробки. Так все и завертелось. Каждый раз, работая вдвоем, мы вновь погружались в подростковые страсти, пожирая друг друга, как сумасшедшие. Совершеннейшая глупость.

Я знала, что он женат. Его жена болела. Братья смотрели на Иэна презрительно, ожидая любого предлога избавиться от него. Ко мне они относились ничуть не лучше. Не знаю, каким образом они узнали о наших отношениях, но вдруг он переехал управлять таксопарком в Типтоне, а я лишилась лучшей оплачиваемой должности и перешла на короткие смены. Меня бы они тоже вытурили, но тут начался локдаун. Я слыхала, что его жена поправилась и он восстановил водительские права, так что тот период на складе мог для него считаться временным промахом, неудачным решением.

Для меня же это было нечто настоящее. Знаю – хнык-хнык, ме-ме-ме. Но в его положении подчиненного человека я узнавала себя, и он видел во мне сходные черты. Нам не нужно было даже ничего обсуждать. Все было понятно само собой. И его перевод, и мое понижение в должности – все это казалось правильным точно так же, как правильным казалось наше совместное времяпровождение. Любить его было естественно, и не менее естественной казалась расплата за это. От него пахло простым мылом и корицей, и никогда раньше я не испытывала такой любви к собственному телу, как когда он терзал меня, словно одержимый.

Потом братья решили отказаться от выплат компенсации сотрудникам, задолженность по аренде начала накапливаться, но и вышвырнуть меня они тоже не могли. Когда двери фирмы снова открылись, оба брата ушли на пенсию, передав прачечную и дела по аренде племяннику Эндрю. Не представляю, что они наплели ему обо мне и дядюшке Иэне, но любая версия должна была выставлять меня в негативном свете. С самого начала было видно, что он относится ко мне предвзято, потому что смотрел на меня так, будто я выползла из-под куста. Следует признать, что работа сменилась для меня с момента обнаружения связи с Иэном, но я продолжала трудиться в надежде, что, если мне платят зарплату, значит, я чего-то стою и смогу хотя бы оплачивать жилье и частично погашать долги.

Кроме того, во время локдауна отец постепенно привык к тому, что я выполняю все больше обязанностей по дому, и не успела я опомниться, как оказалось, что он нуждается в моей помощи трижды, а иногда и четыре раза в день. Эти обязанности занимали почти все свободное время после рабочего дня. Иногда я подумывала устроиться на другую работу, но это означало бы дальше ездить, больше тратить на транспорт и придумывать, как успеть заехать домой и приготовить отцу обед, помочь ему одеться, проследить за назначениями и встречами и прочитать всю корреспонденцию. Когда я завершила оформление документов на получение пособия по уходу за отцом, нам стало хватать денег, чтобы покупать достаточно продуктов, пусть даже вся моя зарплата шла на погашение задолженности по аренде. Мне не хотелось думать, что случится, если отец умрет. Внешне он не выглядел как человек, который вот-вот откинет копыта. Он практически не менялся вплоть до последнего мгновения.

Однако теперь, когда его не стало, что удерживало меня здесь? Ответа у меня не было. Я просто привыкла, что меня узнаю́т везде, куда бы я ни пришла. Дочь Стэна. Та самая.