Было еще рано. Я оделась в лучшее платье, стараясь выглядеть максимально нарядно, насколько это вообще возможно вдали от дома, и поскольку по возращении меня ждал только пустой банковский счет, я направилась в бар и попросила работу. Меня спросили о наличии собственного транспорта и опыте работы в общепите. Я недостаточно быстро соврала, но, по крайней мере, теперь знала, о чем надо лгать в следующем месте, куда загляну. Я начала поиски с центра города, где ходили ночные автобусы, и двигалась все дальше, пока не нашла заведение под названием «Банк», что показалось мне довольно ироничным.

Я вспомнила, что надо говорить «добрый вечер», а не «здрасьте». Вспомнила, что нужно следить за лексиконом. Только к шестому или седьмому месту, куда я ткнулась, до меня дошло, что на работу берут только тех, кто выглядит как потенциальный посетитель этого заведения. Я посмотрела меню снаружи, сделала вид, что обожаю это место, и назвала своим любимым блюдом домашний пирог с мясом стоимостью двадцать восемь с половиной фунтов за порцию. Вот уж действительно. Менеджер сообщил мне, что завтра я могу прийти на бесплатную стажировку, вручил список требований к униформе – видимо, чтобы я проверила, не разучилась ли за долгое время подворовывать в магазинах. Вот так и началась моя следующая блестящая карьера в сфере гостеприимства.

На испытательную смену я явилась в новоприобретенной футболке с длинными рукавами и черных легинсах. Хорошо, что такие вещи продаются комплектами. Мой вам совет: всякий раз, покупая такой комплект, открывайте его и проверяйте содержимое до оплаты. Я старательно выбрала себе пару мягких тапочек, похожих скорее на домашние шлепанцы, потому что о работе официанткой одно я знала точно – это тяжело для ног.

Я помню, что говорил отец: неквалифицированного труда не существует. Есть работа высокооплачиваемая и низкооплачиваемая, но любая работа, за которую платят пук с мелочью, покажется тебе тяжелой, едва ты попытаешься ее освоить. И он не трындел. Я приложила немало усилий, чтобы выглядеть уверенно, чтобы казаться опытным работником. К тому моменту, когда дирекция прекратила попытки дозвониться в названное мной несуществующее бистро в Саутенд-он-Си, я уже отработала целый месяц, и всем было до лампы.

Сначала менеджер отсканировал мою сетчатку, чтобы я могла отмечаться на входе и выходе, и никто не смог прикрыть меня. Затем он распахнул дверь кухни, и на меня обрушилась целая стена запаха. Я же делала вид, будто имею богатый ресторанный опыт, так что не могла позволить ему заметить, как у меня слезы наворачиваются на глаза. Пахло не гнилью. Не луком, не жареным. Это была густая липкая смесь всех возможных блюд, многообразная, горячая и мощная, забирающаяся одновременно в горло и ноздри. Мне даже представить не удавалось, что к такому можно привыкнуть. Не понимала, как люди ходят сквозь эту душную пелену весь день, не задерживая дыхания. Но помещение было полно народу, и все дышали свободно, значит, я тоже научусь. Мне хватило неполной недели. После этого я перестала замечать запах, не говоря уже о жаре.

Другое испытание заключалось в шуме. Все кричали друг на друга, поскольку шум вытяжек, фритюрниц, посудомоечных машин, звона тарелок, кастрюль, лотков, столовых приборов, сыпавшихся в раковину и вновь извлекаемых оттуда, стука ножей по разделочным доскам и громких хлопков дверок металлических шкафчиков буквально требовал громко выкрикивать каждую реплику. А поверх этого галдежа, бульканья, шипения, дребезжания и грохота регулярно раздавался голос шеф-повара: «Заказ такой-то готов!», причем ты каким-то образом учишься выделять этот звук среди общего шума. Тогда ты берешь тарелки из окна выдачи, бедром открываешь массивную звукоизоляционную дверь ресторана и спокойно выходишь в зал с приятным нейтральным выражением лица, пока горячие тарелки обжигают твою руку.

Едва ступаешь обратно в зал ресторана, воздух становится прохладнее, тихонько играет фортепианная музыка, перегородки между секциями разделены папоротниками и свежими цветами. Вид из окна представляет собой идеально ухоженный внутренний дворик с фонтанами, где в кадку с водяными лилиями из удивительным образом парящего в воздухе крана струится вода. Ты говоришь тихо и учтиво, слегка отводя взгляд, проверяя, все ли у гостей имеется, и да, ты немедленно принесешь дополнительные овощи и перечный соус, и еще графин воды.

Я должна была начинать смену в полдень, но если отменялись бронирования, резко портилась погода, разгоняя потенциальных гостей, или газовщики что-то копали неподалеку, перекрывая вход, меня отправляли домой и просили вернуться к шести вечера. Чтобы устроиться на работу изначально, мне пришлось солгать и сказать, что у меня есть машина, и теперь я не могла признаться, что не могу себе позволить дважды платить за проезд, чтобы сгонять домой и обратно между полуднем и шестью часами, так что я шла в публичную библиотеку и ждала там. Из-за сокращений бюджета библиотека работала только по вторникам и четвергам, поэтому остальные дни я проводила в кафе автовокзала, которым управляла женщина моего возраста по имени Дебби. Она готовилась к операции на коленях и угощала меня кофе и бутербродами, а я за это убирала столы, пока она отдыхала, положив ноги на стул.

Каждый день в четверть шестого проходила встреча сотрудников, где объявлялись блюда дня и специальные предложения, и все записывали их в блокнотах, а администратор проверял, чтобы все были одеты в правильную форму. У нас была одна и та же группа женщин, являвшихся буквально впритык к шести часам; они на ходу завязывали фартуки, искали ручки на столе администратора и собирали волосы в заколки. Женщины постарше. Не такие старые, как я, конечно. Я чувствовала себя бабушкой заведения. При их появлении все начинали укоризненно цыкать и поглядывать на часы. Если ты опаздывал к началу смены хоть на минуту, с тебя снимали зарплату за полчаса.

Оказалось, что всех этих женщин дома ждали дети, поэтому работодатели доброжелательно разрешали им брать так называемые «раздельные смены» – то есть они работали с полудня до трех, когда ресторан был забит посетителями, затем мчались домой забрать детей из школы, накормить их, помочь с уроками, искупать, постирать школьную форму и сделать уборку, а потом дождаться прихода бабушки, сестры или тети, чтобы те уложили малышей спать, пока сами матери спешили вернуться на работу к шести. Правда, почти всегда немного опаздывали.

Тех, кто работал на раздельной смене, никогда не кормили, потому что сами смены никогда не длились дольше шести часов подряд. Перерывов тоже не полагалось. Пока дневная смена имела три спокойных часа работы с трех до шести, когда можно было заниматься полировкой посуды, чаепитием и поеданием бесплатной еды, эти мамы занимались второй работой дома, не менее сложной, тратя вдвое больше на транспорт или бензин.

Вот вам убийственный нюанс: несмотря на штрафы за минутное опоздание и потерю трехчасового заработка днем, двойные транспортные расходы, отсутствие бесплатного питания и перерывов в течение целого дня, каждая из них была невероятно, унизительно признательна за разрешение работать раздельную смену, позволяющую заботиться о детях и ежедневно видеть их после школы. Я не говорю, что каждая из сотрудниц брала раздельные смены, или что работать в таком режиме неправильно, несмотря на возможность видеть собственных детей, но скажу определенно, что мужчин в графике раздельных смен не было вовсе. Это просто информация.

Просиживая в библиотеке, я заглянула в историю вопроса о двенадцатичасовом рабочем дне. Как еще развлекаться днем в четверг в сырой библиотеке, полной бродяг, когда приходится выбирать либо оплату автобуса домой и обратно, либо покупку пищи. Оказалось, что все не так просто. Все дело было в шахтерах. Инспекторы стали осматривать шахты начиная с 1840 года, вводя законы, ограничивающие детский труд до двенадцати часов в день. Всего-то. Прямо-таки спасли ситуацию. Женщинам же запрещалось работать под землей совсем.

Что получилось: женщин уволили, дети стали зарабатывать гораздо меньше, семьи столкнулись с голодом. Магазины, где они покупали продукты, принадлежали тем же людям, что платили зарплату, и цены устанавливались так, что денег на покупку продуктов хватало только в том случае, если работала вся семья. Поэтому женщины попросили вернуть рабочие места. Шахтовладельцы согласились, но с оговоркой: если придут инспекторы, они нас оштрафуют, поэтому мы вынуждены придерживать средства на случай штрафа. Вы можете вернуться под землю, только придется коротко постричь волосы, переодеться в мужскую одежду и довольствоваться половиной прежней оплаты. Это при том, что изначально женщинам и так платили вдвое меньше, чем мужчинам. И они согласились. Согласились, потому что половина буханки лучше, чем никакого хлеба вовсе.

Читая это, я мысленно разговаривала с отцом, а он мягко хмыкал низким голосом и похлопывал меня по руке – я сидела напротив него в кресле. Он бы сказал: «Ага, ага. – И добавил бы: – Ты смышленая девочка, Стефи. Тебе стоит держать ухо востро. Им не нравятся умные». Под «ними» подразумевались все остальные, другие, чужаки, против которых приходилось бороться. Я огляделась в библиотеке, увидела нескольких бродяг с газетами в руках и попыталась угадать, кто из них только делает вид, что читает. Захотелось подойти к ним и прочитать вслух интересные статьи, притворяясь, что делаю это исключительно для собственного удовольствия. Кто бы подумал, что можно скучать по такому занятию? По действию, которое не осознаешь, пока его выполняешь.

Некоторые из них ходили в старых замшевых куртках, как у отца, и меня цепляло – эти их ссутуленные плечи, манера двигаться, склоненные головы, взгляды, выражающие дискомфорт и неуместность. Иногда я просто сидела и смотрела на них, слушая мягкое мурлыканье голосов, ага, ага. Я была рада иметь работу, потому что, когда библиотека в пять часов закрывалась, мне было, куда идти, у меня имелось занятие, которое не позволяло превратиться в одну из них.

Даже когда мне вручали чуть теплую тарелку еды и сообщали, что у меня десять минут на быстрый перекус в подвале и бегом обратно к своему сектору, когда снимали сорок пять минут зарплаты в день за обязательные перерывы, которыми я не пользовалась, когда в конце месяца руководство доставало из закрытого сейфа наши чаевые, и половина их исчезала якобы на возмещение убытков от наших ошибок, когда повара обзывали меня жопоротой за неправильное произношение иностранных блюд, а молодые девушки смеялись над моим пухлым животом под фартуком, я все равно была благодарна.

Больше, чем деньгам, я радовалась тому, что мне удавалось отвлечься, что для успешного выполнения каждого задания необходимо было сконцентрироваться. Мне было нужно держать в голове одновременно такое количество вещей, что на посторонние мысли в ней просто не оставалось места. Надо было следить за своей речью, сохранять спокойное и приятное выражение лица. Надо было помнить, как сервировать столы, какие ножи приносить, какие соусы заказаны гостями на террасе, как вводить заказы в неисправную систему компьютера и куда идти проверять, дошел ли заказ до кухни. И что делать, если он не пришел. И когда я приезжала домой поздним ночным автобусом и вынуждена была долго топать пешком от остановки, потому что местные маршруты давно перестали функционировать, а еще предстояло постирать одежду на завтрашний день, я испытывала благодарность за усталость, охватывающую меня. Я была слишком утомлена, чтобы чувствовать что-либо еще.

Я читала увольнительное уведомление от химчистки, соглашение не подавать иск, подписанное в обмен на отказ рассказывать о причинах прекращения трудовых отношений или обращаться за консультацией по дальнейшим планам, счет из похоронного бюро, письма с собачьего трека, извещающие о задолженности за месяцы содержания в питомнике и ветеринарных расходах, письменный счет на гербовой бумаге клуба за поминальный обед, и просто запоминала все это, пока искала работу, а затем на протяжении двенадцати часов напролет перекладывала в холодильник памяти. Еще я иногда ходила в реабилитационный центр, брала компьютер, если до смены появлялось свободное время, и обнаруживала, что Каролин мне ничего не написала. Со временем я перестала беспокоиться и больше не видела смысла туда приходить. Кэтлин была права. Зачем ей все это?

Большинство клиентов нравились мне. Я никогда раньше не общалась с людьми из высшего общества, кроме социальных работников и врачей. Большинство из них совершенно не обращали на меня внимания, и это было нормально. Некоторые могли вести разговор о предстоящей лыжной поездке или арендуемой вилле на Менорке, и между делом интересовались: «Вы уже решили, чем займетесь в отпуске?», а я отвечала: «Обычно я езжу в Дарем навестить сестру». Хотя вообще-то я в жизни никогда не бывала дальше Лландидно. Затем они спрашивали, понравился ли мне тамошний собор, и я говорила: «Не имела возможности его оценить, честно говоря. Обычно мы гуляем с собаками. У нее собаки-спасатели, она ветеринар». И эти гости начинали рассказывать мне о своих животных, даже просить совета, так как моя сестра – профессионал. Они смотрели на меня иначе, когда я упоминала, что у меня есть сестра-врач. На меня смотрели не как на полную дуру.

Я слышала, как сотрудники спрашивали друг друга: «Почему она здесь работает в таком возрасте?» В итоге они пришли к выводу, что я скрываюсь от мужа после неудачного развода, прячусь от кого-то. Я не считала нужным исправлять их мнение. Их версия меня устраивала. Думаю, я сама находилась на последнем этапе плохого брака с собственной жизнью. Жизнь раскололась, подобно долгому супружеству, закончившемуся разводом, разделившись на до и после.

Переломным моментом, точкой невозврата стала не смерть отца. Этим моментом стал день, когда я отвесила леща Эндрю и вынуждена была покинуть работу. До этого момента я была драчливой девицей, неспособной доброго слова сказать обо всём и обо всех. Точной копией своего папаши. Сейчас же я не могла представить, что могу кого-то ударить. Зачем? Вся злость ушла из меня. Я научилась находить радость в мелочах. Во вкусе хорошего хлеба. Отдыхе ног в конце рабочего дня. Кубике льда в воде. Моя жизнь постоянно протекала мимо меня, и я не замечала, насколько она бывала хороша. У меня была сестра, ветеринар или вроде того. Мне повезло найти работу. Был маленький черный кот, которого я назвала Плюшкой и кормила у дверей квартиры.

Мой поздний ночной путь домой проходил мимо нашего бывшего переулка, через пешеходный мост над железной дорогой. С вершины моста виднелись новые дома, построенные на месте бывших огородов. Называется он Кринолиновый мост, но я понятия не имею почему. Совсем не похоже на юбку. В детстве я думала, что он называется «Каролиновый мост», в честь моей сестры. Думала, что он принадлежит ей. Спрашивала ее: «Можно пройти по твоему мосту?» – И она преграждала мне проход, расставив руки, и требовала: «Скажи пароль». Я отвечала первое, что приходило в голову. «Лошадь!», или «Червяк!», или «Помидор!» Через некоторое время она медленно поднимала одну руку, издавая скрип, подобный ржавой дверце, и я ныряла под ее рукой и стремительно взлетала вверх по металлическим ступенькам, сопровождаемая оглушительным лязгом.

Топот тяжелых сапог по металлической конструкции означал, что чей-то отец возвращается домой. То ли наш, то ли чужой. Шаги всех отцов звучали одинаково. Услышав этот звук, я выбегала навстречу, надеясь угадать, несет ли он что-то для меня. Мечтала о лимонном щербете с лакричной палочкой или сахарных мышах, однако с радостью принимала фруктовые ириски и обычную лакрицу. Но если он шел понуро, с опущенной головой, поднятыми плечами и оттопыренным воротником, я поспешно пряталась подальше. Каролин не выходила посмотреть, кто идет по мосту. Если бы она делала это, я бы запомнила, правда? Но я не помню, чтобы она бывала там. Не знаю, куда она уходила.

Я спустилась по металлическим ступеням моста на тяжелых и ноющих после долгого рабочего дня ногах, уставших после прогулки от центра города, но мягкие туфли почти не издавали звуков на этих ступенях. И вообще, никто не прислушивался, как я там топаю домой во втором часу ночи. Я иногда задумывалась, каково это – возвращаться домой, зная, что кто-то ждет тебя, что пухленький малыш в спущенных носках прыгает с ноги на ногу и скачет, стараясь поймать бумажный пакет с лакомствами, который ты держишь над головой, радуясь лакричным кубикам по четыре штуки за пенс. Задумывалась, каково ему было останавливаться и покупать конфеты, и никогда не брать в магазинчике миссис Моррис сразу две сахарные мышки, по одной для каждой дочери. Хотя миссис Моррис прекрасно знала, что у него дома две маленькие девочки. Я все гадала, кем надо быть, чтобы так поступать.