Собрания Анонимных Алкоголиков для меня своего рода испытание. Я постоянно жду момента, когда можно будет уже посмеяться над происходящим. И собрания Анонимных Наркоманов вызывают похожие чувства. Да и вообще любые встречи, куда меня отправляют сотрудники службы пробации или социальной защиты. Мне кажется, что кто-то вот-вот встретится со мной взглядом и, закатив глаза, одними губами произнесет «хнык-хнык, ме-ме-ме», потому что истории, которые там рассказывают, временами кажутся до такой степени нелепыми, что гуманнее было бы просто посмеяться над ними. Они настолько плохи, что в конце истории даже сказать ничего не получается – и при этом люди каким-то странным образом делают вид, что удивлены. Они выглядят такими потрясенными – просто, блин, вау, я в шоке и в ужасе, как такое вообще могло случиться! Это при том, что все рассказывают примерно одно и то же, потому что пережили примерно одно и то же. Какой ужас, говорят они. Невыносимо, возмутительно. Просто кошмар.

А я все думаю: если вы все так сильно пострадали, почему продолжаете удивляться? Давайте, раз такое дело, выйдем на улицу и попросим, чтобы подняли руки те из случайных прохожих, кого избивал отец, дядя или близкий родственник. О, ясно, садитесь, пожалуйста, вот здесь. Поднимите руки те, кого отчимы или мачехи выставили из дома раньше шестнадцати лет, а вот сюда сядет еще одна группа тех, у кого ПТСР, а сюда – те, кто никогда не задерживался на одной работе, – а, ну это примерно половина из вас, – ну и еще надо разместить ветеранов армейской службы, у которых вообще такая жопа, что остальным попросту не понять, так что им бы вообще не мешало выделить отдельную комнату. Это сэкономило бы кучу времени, ведь сразу стало бы ясно, насколько все мы облажались, поэтому можно со спокойной совестью наконец ужраться в слюни. Вот как я представляю себе идеальное собрание АА. Но такое вряд ли станет популярным, да?

Даже моя маленькая группа стыда – те, кто родил до двадцати лет и отказался от ребенка, были вовлечены в торговлю наркотиками или занимались проституцией и забеременели, – даже эта группа состоит из людей вполне приличного вида, без татуировок на лбу. Мы все смотрим друг на друга, типа: как, и ты тоже? Ты берешь выходной всякий раз, когда у твоего ребенка день рождения, и проводишь весь день под одеялом, думая, что вот сейчас у тебя точно рак, инфаркт или инсульт, а то и все три болячки одновременно, я, похоже, умру прямо сегодня, а что именно в этот день – так это просто совпадение. По крайней мере, хорошо уже то, что в следующем году меня к этой дате уже давно не будет в живых, потому что до утра я определенно не дотяну. Но нет, ты живешь дальше, хотя совсем не хочешь.

Сколько ей уже исполнилось? Достаточно, чтобы решить никогда не пытаться разыскать свою биологическую мать. Думаю, это значит, что она довольна своим нынешним положением. Некоторое время назад, возможно, я только ее существованием и оправдывала свое нежелание переезжать или менять имя. Возможно, я думала о ней, когда бросила пить и старалась держаться подальше от тюрьмы. Конечно, сознательно я не задумывалась, но, вероятно, где-то внутри у меня сидела мысль, что когда ей исполнится шестнадцать и она захочет узнать обо мне, я должна стать человеком, которого она хотя бы не будет стыдиться. Или хотя бы не слишком сильно стесняться. Это одна из причин, почему я читаю всю почту, включая письма, выглядящие подозрительно официальными или присланные с незнакомого адреса. Потому что – ну, кто знает.

Управляющая компания передала мне целую пачку корреспонденции из бывшего папиного дома, когда туда въехали новые жильцы. Большинство из писем оказались мусором, но мне даже не пришло в голову их не распечатывать или сразу выбросить.

Я читала всю папину почту вслух много лет подряд, начиная с того момента, когда поняла, что он не умеет читать. Но вы не подумайте, что он был дураком. Совсем наоборот. Чтобы обходиться без чтения, надо быть очень умным. У него была тайная система заметок в маленьком блокнотике, когда он занимался подготовкой петухов или собак. Там фиксировались коэффициенты ставок, расходы на корм и снаряжение, родословная всех его животных. Когда я была маленькой и увидела эту записную книжку с непонятными значками, то решила, что вот оно, доказательство его гениальности, потому что он изобрел собственный секретный код. Оказалось, я почти угадала. Просто не догадывалась, что это был единственный код, который он знал. Очень долгое время.

Он использовал разные способы скрывать свою неграмотность. Мог прикрываться газетой, мог внимательно разглядывать письмо и утверждать, что оно смазано или напечатано слишком мелким шрифтом. Зато он отлично читал футбольные результаты и любую информацию с цифрами. Числа он прекрасно понимал. Но любое слово длиннее собственного имени оказывалось для него непреодолимым препятствием.

Именно по этой причине он так и не сходил в муниципалитет и не заполнил нужные бланки, чтобы переоформить аренду на свое имя, игнорировал предупреждения и уведомления о выселении. Именно поэтому он бросал работу, если от него требовалось заполнять бумаги или проходить обучение. Все это он оставлял женщинам, с которыми жил, а когда запас подходящих женщин истощился, стал полагаться на меня.

Самое плохое заключалось в том, что неграмотность сделала его глубоко подозрительным по отношению ко всем вокруг. Особенно к любой из женщин, которая заботилась о нем и читала ему письма. Он всегда полагал, что от него скрывается какая-то важная тайна, какой-то большой секрет, известный всем, кроме него самого, поэтому перед ним все время стояла задача перехитрить остальных. И в каком-то смысле он был прав. Мы действительно знали большую тайну мира письменных сообщений.

Я никогда открыто не уличала его в неграмотности. Это бы больно задело его самолюбие. Вместо этого я говорила: «Ох, тут в газете пишут, что умер такой-то. Наверное, ты тоже видел объявление. Прочитать, что написано? Тут шрифт очень мелкий». Или, допустим: «Эти придурки из налоговой снова тебе какую-то фигню прислали. Вот послушай, что пишут». Так, будто я либо сердилась на письмо, либо мне было удобно читать его вслух. Важные напоминания я заносила в календарь на кухне, зная, что цифры он прочтет легко, а сообщение делала предельно простым, крупными заглавными буквами: НОГА, ГОЛОВА, ЗУБЫ. Иногда я рисовала маленькие рисунки, как будто просто развлекаясь.

Я чуть было не начала по привычке читать письма вслух. Рекламу кредитных карт, последний счет за электричество, конверт с надписью «Больше никаких счетов за воду!» Я уверена, что где бы он ни жил, там не брали плату за воду. Затем мне попался конверт от Клуба владельцев беговых собак. Это было вполне в его стиле – подписываться на рассылку собачьих гонок, хотя собаки у него не было. Ему было просто приятно получать эти послания, даже несмотря на то, что прочитать их он не смог бы. Ему нравились маленький рисунок борзой в углу конверта и его собственное имя, отпечатанное на бумаге. В общем, конверт я открыла.

И оказалось, что у него был грейхаунд. Точнее, у меня. Ровно половина грейхаунда. Мое имя стояло рядом с именем моей сестры в списке собственников. Мы с сестрой не виделись с детства, но наши имена стояли друг под другом впервые с тех пор, как мы были детьми. Владельцы: К. М. Картрайт, С. Дж. Картрайт. Когда это он купил грейхаунда? И каким образом, учитывая, что никто не смел произнести имя моей сестры в его присутствии, он решил сделать ее совладелицей? Если в мире существует что-то еще более удивительное, чем идея записать что-либо на мою сестру, так это то, что собаку назвали именем нашей матери, Айлин. И Айлин должна была принять участие в своем первом забеге ровно через неделю в четверг на стадионе в Вулверхэмптоне. Вероятно, это был самый романтичный поступок, который мой отец совершил в своей жизни, только вот до его результата он уже не дожил.

Это заставило меня задуматься – а вдруг папа знал, где находится Каролин, и ей было известно об этой собаке. Может быть, он специально приготовил для меня такой сюрприз, чтобы воссоединить нас с сестрой. Или заставить меня связаться с ней. Он поставил наши имена рядом в документах на эту собаку, словно мы – команда, словно он знал, что однажды мы останемся единственными, кому предстоит разделить общие воспоминания.

Под именем собаки, Айлин, на карточке гонки значилось сокращение «ДТ». Я знала, что это означает. «ДТ» – это «давняя травма». Собака с отметкой «ДТ» – плохой выбор для ставки. Некоторые из них вообще больше никогда не участвуют в соревнованиях после травмы. Дело вовсе не в том, что они не восстанавливаются физически. Молодые животные быстро залечивают раны. Проблема скорее психологического характера: собаки теряют уверенность, дух соревновательности. И это только одна сторона медали. С другой же стороны – если ставишь на такую собаку и она приходит первой, то выигрыш оказывается внушительным. Когда я говорю «внушительный», то имею в виду призовой фонд на бегах, который составляет около 170 фунтов стерлингов, а если повезет с хорошим спонсором – то даже больше двух сотен. То есть, выиграв ставку на таком животном, богатым точно не станешь, но вернешься домой победителем. Однако сама мысль о том, что я никогда раньше не побеждала, придавала уверенности, что теперь победа весьма возможна. Словно пришла моя очередь.

Поэтому я смотрела на скромные шансы и мысленно преумножала свою жалкую ставку, мечтая о большом выигрыше. А еще лучше было бы так: прийти посмотреть, как бежит Айлин после травмы, и встретить там сестру, которая на самом деле ожидала окончания тренировок, чтобы у нее появился повод встретиться со мной. Вместе мы будем болеть за собаку, хлопать друг друга по плечу, поделив выигрыш, пообещаем поддерживать связь и оплачивать содержание питомника, а потом бросим монетку, чтобы решить, у кого будет жить наша счастливая собака после завершения карьеры. Однажды мы отправимся гулять с ней по Каннок-Чейз, громко подзывая в лесной чаще, и собака будет мчаться к нам быстрее всех.

Все время, пока отец был жив, я не пыталась выйти на контакт с Каролин. Что бы я ответила, если бы она спросила, зачем я продолжаю заботиться о нем после всего, что он сделал? Разве я не проявляла трусость, ежедневно приходя туда четыре раза в день, надевая ему носки, стирая белье и пытаясь незаметно подмешать перемолотые овощи ему в суп? Что бы сказал он, если бы я однажды сообщила, что снова общаюсь с сестрой, женщиной, существование которой он вообще изначально игнорировал?

И все это время он вписывал ее имя рядом с моим в квалификационную карточку собаки, словно мы лучшие друзья. Интересно, может, мне просто следовало подойти к нему и честно признаться, что я собираюсь искать свою сестру? Прямо так и сказать. Сложить все эти труднопроизносимые слова в одно предложение. Смогла бы я? Не знаю. Например, я же могла в восемь лет, сидя за кухонным столом, спросить: а где ужин Каролин? Где яйцо для моей сестры? Где пакет конфет для нее? Может, мы это разрежем и оставим половину сестре? Где ее плитка шоколада, ее заколка для волос, ее кусочек сахара? Может быть, это всегда было так просто? И может, во всем в итоге виновата только я?

Единственный человек, которого я могла попросить передать сообщение Каролин, была Кэтлин, и она всегда относилась ко мне так, будто я одна во всем виновата. Хотя теперь уже прошло столько лет, и она могла бы поверить в какую-нибудь другую версию произошедшего. Новость о собаке показалась мне прекрасным предлогом, и поскольку я теперь не работала, то отправилась пешком через мост к каналу, в сторону бывшего нашего района, а потом мимо старых домов, где теперь выстроился новый ряд строений вдоль старой аллеи.

Сначала я едва узнала наше прежнее жилище. Кто-то снес перегородку под лестницей и превратил пространство в одну комнату с ламинатом и телевизором на стене, где раньше стояла каминная полка. Видимо, дом выкупили у муниципалитета. Все мои воспоминания о доме ассоциировались с потайными местами, закрытыми дверями и секретами. Странно было видеть его распахнутым от стены до стены. От заднего двора до окон фасада. И еще я удивилась, насколько он мал. Как он вмещал столько разных пространств? Я не могла просто стоять и глазеть в окно кухни у ворот заднего двора, поэтому пошла дальше, к дому Кэтлин. Тот выглядел точно таким, как прежде.

Подоконник в кухне был завален вещами, которые, казалось, находились там с тех времен, когда родители Кэтлин жили в этом доме еще до ее рождения. Маленькие керамические фигурки животных, кукла в голландском костюме, стопка блюдец с разбитым чайником сверху и лоток с давно погибшей рассадой. Кэтлин подняла грязную сетку над матовым стеклом, чтобы посмотреть, насколько незваный гость к ней притащился. Потом потянулась через ходунки и открыла защелку двери.

– Долго же тебя ждать пришлось, – сказала она. Затем повернулась ко мне спиной и медленно вернулась в кресло возле камина. На кресле громоздились дополнительные подушки, чтобы было удобнее сидеть и вставать, а поверх спинки лежало пушистое покрывало, все в пятнах от чая. Воздух в комнате был густым от сигаретного дыма и пыли. Неудивительно, что она сразу схватилась за ингалятор, едва открыв дверь. Даже мне было тяжело здесь дышать.

– Поставь чайник, если посидишь со мной, – сказала она. – Сама поднялась бы, но ты же видишь, в каком я состоянии. Практически ничего не могу делать в последнее время.

Рядом с раковиной обнаружился мини-холодильник, какие обычно используют в автодомах, установленный достаточно низко, чтобы она могла дотянуться до него. Рядом с чайником лежало четыре полупустых коробки с чайными пакетиками и стопка подсластителей.

Я сказала, мол, если она ожидала моего прихода раньше, так я была занята похоронами и прочими делами, а она ответила:

– Нет. Я имела в виду, что ты тянула время. Твоя сестра ушла из дома уже лет тридцать как, а ты только сейчас явилась узнать, где она.

– Я не знала, что у тебя есть ее адрес.

– Почему бы и нет? С моей стороны ей нечего бояться.

Я взяла ее чашку чая и огляделась, куда бы поставить. Повсюду валялись журналы, газеты и пакеты, поэтому я сдвинула пару бумаг в сторону и освободила ближайший к ней столик, чтобы она могла достать чай, а сама села напротив.

– Ты передашь ей мое сообщение? Скажешь, что я хотела бы восстановить связь? Дай ей мой номер телефона. Где бы она ни находилась.

– Она живет на севере. Дарлингтон, Дарем, что-то такое на букву «Д». Донкастер. Все время забываю. Вряд ли ты заскочишь к ней по пути. Там она в полной безопасности.

– Значит, она туда уехала? Когда ушла из дома? – Мне тяжело было сосредоточиться на ее ответах. На подлокотнике кресла, в которое я уселась, торчала пепельница, вроде как делают в складных туристических стульях. Я аккуратно убрала ее на пол. Но из пепельницы несло так, что даже мне становилось дурно, а ведь я набила руку на самокрутках еще со школы. Кэтлин подула на чашку и велела мне долить ей молока до краев.

– Так что, она уехала на север, пока я еще в школе училась?

– Не сразу. Некоторое время жила в Стоке, училась в колледже. Затем вышла замуж за какого-то ублюдка вдвое старше себя, похожего лицом на вашего папашу, и жила недалеко от Лестера. А после развода ее отправили на север, от него подальше.

– Чем она занимается?

– Помогает лечить животных. Она медсестра в ветеринарке.

– Я даже не подозревала, что она любит животных.

– Ну, ты много о чем даже не подозреваешь. Целых тридцать лет.

– Всю жизнь я считала, что она погибла. Ты уж могла бы рассказать мне правду.

– Ничего я не могла, и ты сама знаешь причину.

– Это ты помогла ей уехать?

– Одна из школьных учительниц. Разбила сердце вашей матери. Ее собственная дочь исчезла точно так же внезапно, не попрощавшись.

– Но у мамы осталась я.

– Не так чтобы осталась. Царствие ей небесное. Если бы не ты, она бы тоже сбежала. Но она не смогла бы увезти тебя от него.

А теперь, значит, получается, что мать осталась с ним только из-за меня? Всю свою жизнь я чувствовала вину за то, что на Каролин валилось все это дерьмо. Поскольку на меня ни капля его не попала. Я пришла к Кэтлин, надеясь, что она простила меня спустя столько лет. Что до нее дошло, что я была всего лишь ребенком. Но она возложила на меня ответственность за боль моей матери. Словно я убила ее. Эта старая ведьма продолжала сидеть в своей вонючей кухне, обвиняя всех вокруг, хотя сама никак не помогла маме выйти из сложившейся ситуации. И все это время она была взрослой женщиной. Не ребенком, который не понимал, что правильно, а что неправильно. Она знала, что происходит, и никому не рассказывала. Да, я способна быть хладнокровной сукой, когда хочу, но если бы я видела то, что видела она изо дня в день, я бы постаралась что-то предпринять.

– Так ты передашь ей мое сообщение?

– А что ты хочешь ей сказать после стольких лет?

– Что хотела бы возобновить общение. Дай ей мой номер. – Я заранее написала его на бумажке, но сейчас смотрела по сторонам и не представляла, куда эту бумажку можно положить, чтоб она не затерялась под кучами барахла.

– Не вини меня, если она не пожелает отвечать, – сказала Кэтлин, допивая чай и протягивая мне пустую кружку, чтобы я отнесла ее в раковину, полную посуды вперемешку с чайными пакетиками и жирной сковородкой сверху.

Было так странно стоять у окна ее кухни и глядеть наружу, на почти тот же самый пейзаж, что виделся из нашего дома по соседству, только теперь за аллеей появились новые ряды домов. Я стояла там и слышала телевизор, включенный в соседнем доме. Даже разобрала, что за передача. «Губка Боб Квадратные Штаны». Открылись и закрылись двери. Откуда-то сверху раздался голос. Что-то с тарахтением посыпалось на пол. Видимо, конструктор Лего или что-то подобное. Меня даже слегка замутило, словно я прислушивалась к звукам собственной жизни, словно я все еще находилась там, но одновременно и здесь.

Я принялась мыть посуду. Кэтлин ничего не сказала, кроме «моющее средство стоит под раковиной». Чтобы сложить чистую посуду на полотенце, я освободила часть кухонной стойки с посудомоечной машиной, занятой холодильником, и постепенно очистила все остальное, потом нашла отбеливатель в том же шкафчике и как следует отмыла раковину. Наконец опустошила мусорное ведро и вымыла пролитое молоко с дверцы холодильника. Я не особенно хотела помогать ей, скорее привычка взяла верх, я как будто опять оказалась у знакомой раковины, с видом на знакомые дворы, ограды и ворота, и машинально схватилась за уборку.

Когда я промыла тряпку кипятком и отбеливающим средством и повесила полотенце сушиться на спинку стула, Кэтлин вдруг сказала:

– Всегда мечтала о дочери. Все пыталась, надеялась. А потом появились вы, обе такие красивые, в маленьких жакетиках, с аккуратными прическами. Мама всегда за вами так ухаживала.

Я молча посмотрела на нее. Никто никогда не называл нас красивыми или ухоженными. Во всяком случае, я не помню, чтобы кто-то такое говорил. Она показала фотографию двух девочек с черными челками в красных школьных рубашках.

– Это девочки Майки. Люси Энн и Амелия. Теперь они мои девочки. Две маленькие девочки.

– Такие милые.

– Ну, это пять лет назад. Теперь-то вымахали. Я редко их вижу.

Вся стена над камином была украшена рамками с фотографиями Макдауэллов, темноглазых и темноволосых: в футболках, в нарядных платьях, в изящных свадебных костюмах. Целая стена фотографий, некоторые воткнуты сбоку в рамки к другим снимкам, занимающим всю стену. Интересно, как это – смотреть по сторонам и везде видеть братьев и сестер: родных, двоюродных, троюродных, невест и бывших жен, внучатых племянниц и племянников, куда ни глянь. Для семейного древа моей семьи хватило бы небольшой рамки. Целая стена была ни к чему.

– Должно быть, приятно иметь столько внуков.

– Ага, ага, – сказала она, осматриваясь в поисках ходунков. Возможно, она собиралась выпроводить меня за дверь, как делала, когда я была ребенком. Иногда брала дворовую метлу и прогоняла нас, приказывая выматываться: «Идите гуляйте. Хватит тут сидеть на ступеньках, уши врозь, язык наружу». Если она мыла пол в кухне, то мальчишкам доставалось мокрой шваброй. Она выгоняла их даже в дождь. Пацаны постоянно выкладывали свитеры или обувь в качестве ворот для игры в футбол на задней аллее, да там же и забывали, а затем отправлялись собирать промокшие под дождем вещи, подгоняемые щеткой или метлой. Я прямо видела, как Кэтлин хочется выпихнуть меня за дверь концом дворовой метлы. Именно ею. Но я не собиралась двигаться с места.

– Ты передашь ей мое сообщение или нет?

– Вот ты упрямая, а? С самого детства. Упертая, как баран.

– Возможно, мне это было необходимо.

– У тебя нет аккаунтов в соцсетях? Ты могла бы и сама ей написать.

– Нет. Я не сижу в соцсетях.

– Тогда неудивительно, что тебя никто не находит.

Точно, подумала я. Это – и еще тот факт, что единственная женщина, которая могла бы мне помочь, игнорировала меня целых тридцать лет.

– Ладно, ладно. Короче, она везде отображается как Керри. Керри Вестерн.

– Спасибо. И спасибо за все те рисовые каши и прочие вкусности, которые ты нам приносила. Мне всегда нравилось, как ты готовишь.

– Я постоянно оставляла ей немного еды. Накрывала тарелкой. Передавала деньги на обеды, которые ваша баба Мари посылала мне для нее. Конвертики каждую неделю.

– Я не знала.

– Вот и радуйся, что не знала, а?

Я пожала плечами. Она смотрела на меня так, как привыкла смотреть, когда я была еще ребенком, словно пытаясь определить, на чьей стороне я стою, чья я дочь. Или, возможно, мне просто казалось. Возможно, она одинаково смотрит на всех своих детей, испепеляя их взглядом, требуя, чтобы они не сидели на лестнице, иначе получат шваброй. Сейчас, в старости, это уже просто привычка, недобрый взгляд, проверяющий окружающих на дерзость, провоцирующий на грубость по отношению к ней – давай, вперед.

– Что-нибудь еще нужно сделать? Пока я не ушла?

– Помоги встать, детка. Этот чай мгновенно сквозь меня проскакивает.

Я подняла ее из кресла, помогла ей добраться до поручня, установленного вдоль стены коридора к туалету на первом этаже, и вышла сама. Если бы задержалась дольше, я бы в итоге отдраила всю кухню просто по привычке. Скорее всего, еще и задержалась бы приготовить ей ужин.

Во дворе наших старых домов два мальчика с одинаковыми стрижками стояли на квадрате искусственной травы, установив старую масляную канистру в угол, и прицельно бросались в нее целыми горстями гравия.

– Эй, ребята! – крикнула я. – Раньше я жила в том доме.

Мальчики не обернулись.