Я и не заметила, что хозяин перестал приходить за арендной платой. Не заметила, что потеряла работу и не встала на биржу как безработная. Не заметила, что фактически стала бездомной в собственном жилище, выплачивая больше, чем я когда-либо получу обратно, подвергаясь опасности и сексуальному рабству. Не заметила, что все достойные люди покинули здание, и на моей площадке остались только представители всякого сброда, такие же, как я, взломавшие все замки и счетчики.

Однажды я приехала домой около восьми часов вечера и обнаружила, что переднюю дверь и окна начали закрывать серыми металлическими жалюзи, которые обычно висят на пустующих магазинах. Хозяин устал терпеть происходящее и подождал, пока накопится столько задолженности, что он сможет выселить нас всех разом. Наверняка он рассылал уведомления о выселении и письма, но я перестала забирать почту из общего коридора месяца три назад.

Я прикинула, не вскарабкаться ли мне по водосточной трубе на низкий плоский кровельный выступ и влезть в собственное окно, прежде чем на нем успеют закрепить решетку. Ранее я проделывала это, случайно захлопнув дверь снаружи и забыв ключи. Но что дальше? Я же не могла вечно там прятаться. Как я спущу вниз свои вещи и куда их дену? Я присела на нижнюю ступеньку крыльца, посмотрела вверх на свое старое окно с видом на парк и представила свою комнату не такой, какой оставила ее ранее в тот день – одеяло с дырками от сигарет, дверь холодильника открыта, содержимое вытекает на ковер, в воздухе стоит густой запах травки, носков и испортившейся пищи, – а такой, какой она была до Финна, База, Майка и Флая. Стол и два маленьких стула моей матери, единственная тарелка и единственная миска на полке, обувная коробка с ложками и вилками на деревянном ящике под окном. Я хотела вломиться туда силой, но места, в которое я хотела вторгнуться, больше не существовало.

К тому времени баба Мари из-за артрита переехала из своего старого дома в однокомнатную квартиру в специальном жилом комплексе для пожилых людей. Но я все равно посчитала, что стоит попытаться связаться с ней. Я доехала на автобусе и появилась на ее пороге, выглядя как последний кусок дерьма, которым вообще-то и стала. Она набрала мне горячую ванну и приготовила яичницу с тостами, поинтересовавшись, как идут дела на работе, и я солгала, сказав, что я старший оператор линии, но сейчас простудилась и пропустила несколько дней, а нам не дают оплачиваемых больничных, так что, может быть, я останусь здесь, пока не почувствую себя лучше? Она сказала, что мне было бы целесообразнее жить в своем жилье, и посоветовала попросить хозяина проявить терпение и подождать несколько недель с оплатой. Что вежливость позволит мне далеко пойти в этом мире. Так и сказала. Она видела мои поломанные зубы, худющие руки и ноги, она выстирала мою грязную одежду в кухне, высушив ее над газовой плитой, и сказала, что вежливость позволит мне далеко пойти.

Все это время от одежды сильно несло травкой. Чтобы избавиться от запаха дури, одной пары артритных рук недостаточно. Нужен мощный промышленный порошок. Необходимо кипячение. Честно говоря, скорее всего, шмотки нужно выбросить и купить новые. Она сидела у огня, вероятно, впервые в жизни накурившись чисто испарениями от моих вещей. Естественно, переодеться мне было не во что, и я сидела в одном ее грубом старом желто-полосатом полотенце, которое висело в ванной столько, сколько я себя помню, и было уже проварено до картонной жесткости. Мне пришлось снова надеть полусухую одежду, потому что она сказала: скоро приедет последний автобус, и помни мои слова – вежливо попроси босса выдать тебе аванс; может, если ты хороший работник, он согласится.

Будто вежливость привела куда-то ее саму. Будто моя мать ежедневно следовала ее советам, и посмотрите, где она теперь, такая вежливая. Я ничего не ответила. Я все еще надеялась, что она даст мне какой-нибудь еды. И она дала. Вынула из ящика бумагу для запекания и завернула мне остатки фруктового пирога, аккуратно загибая углы отекшими и неуклюжими старческими пальцами.

Она спросила о папе. Я сказала, что его новая жена религиозна, что она связала мне рыбацкий свитер из натуральной шерсти, совершенно божественный. Я прямо так и сказала. Божественный. Я подумала, что если упомяну религию и Бога, она может разрешить мне остаться на ночь. Но она просто кивнула и распахнула дверь. Очень красивый и теплый, добавила я. А она спросила:

– Помнишь, когда ты была маленькой, я вязала тебе такие маленькие кофточки, с пуговками в виде божьих коровок? Они тебе так сильно нравились, что я срезала пуговицы и перешивала их на следующую кофточку. Кажется, это были жучки, а у твоей сестры цветочки. Маленькие красные цветочки. Ты с ней хоть общаешься?

Я даже не ответила. Ну и вопросики.

Она подала мне пирог.

– Поужинай, когда приедешь. Вечер такой холодный, не помешает. У тебя есть молоко для какао?

Я сказала «да» и «спасибо». Затем я села на автобусной остановке и съела все, а потом меня стошнило в канализацию, как и положено таким обсосам, как я. Интересно, заметит ли она утром, если пойдет на автобус, как в канаве плавает изюм и вся остальная хрень.

Таким образом, я оказалась ничуть не лучше остальных утырков. Мы спали на полу, болтались от одной чужой съемной комнаты к другой, дрыхли целыми днями, если находилось местечко потеплее, а затем всю ночь гоняли на краденых великах по паркам, а к поясу у меня был примотан рулон налички на сумму более чем стоимость двухмесячной аренды.

Дело было в самом конце восьмидесятых, так что все панически боялись СПИДа. Почти половина рекламных щитов была посвящена рекламе презервативов. У участкового врача можно было бесплатно получить несколько упаковок. Все, что нужно было сделать, – это попросить. Даже группа женщин из какой-то церкви по выходным курсировала по улицам, подходя к девушкам, стоящим у входа в парк и на углах домов, раздавая бесплатные упаковки резинок и брошюры о заболеваниях. Таким образом, у меня было достаточно презервативов, ничем таким я особо не занималась и не подвергала себя риску.

Но у меня был постоянный кандидозный вагинит, который длился бесконечно. Я списывала это на ночевки на чужих диванах, нерегулярный сон и плохое питание. Я и так была беспокойной, но этот зуд окончательно сводил меня с ума, я не могла сидеть неподвижно ни днем, ни ночью. Я принимала больше наркотиков, чтобы не засыпать, так как не могла прекратить ерзать. Однажды я мысленно собралась и пошла к доктору. Я знала, что зуд не является признаком СПИДа, так что особо не волновалась. Когда я пришла туда, приемная была переполнена, и медсестра провела меня в другую комнату ожидания в дальнем коридоре. Она сказала, что врач примет меня последней.

Первая комната ожидания была предназначена для благопристойных людей, семей с детьми – там были игрушки, журналы и разноцветные кресла. Задняя комната оказалась старым кабинетом, который больше не использовали, с решетками на окнах и двумя черными пластиковыми стульями с ржавыми металлическими ножками. Я была зарегистрирована по адресу нашего старого дома, так что могла попасть на прием. Когда я только пришла, меня даже переспросили: это еще ваш адрес? Я сказала да, но мне явно не поверили. Я выглядела как кусок говна. Как настоящая бездомная.

В задней комнате топталась еще одна женщина, которая не могла усидеть на месте, страшно помятая, с типично героиновой внешностью – ну, вы понимаете. Она непрерывно болтала все время, чесала свои ободранные руки, посвистывала сквозь разбитые передние зубы или барабанила пальцами по бедрам в каком-то безумном быстром ритме. Неужели мы учились в одной школе? Она была готова поклясться, что знает меня. Ты видела, где нас заставляют ждать? Она прохаживалась к окну и обратно, затем садилась, затем вставала и говорила: «Я тебя точно откуда-то знаю», как будто уже забыла, что я была тем же человеком, которого она заметила минуту назад.

Я согнулась, прижалась лбом к коленям и только старалась не потерять сознание. Наконец врач закончил прием всех приличных пациентов из другого зала ожидания и пригласил меня войти. Он даже не пытался встретиться со мной взглядом. Смотрел в окно и спросил только: «Что у вас?» Я сказала, что постоянно тошнит и кандидоз, кажется, не проходит, и он попросил меня помочиться в маленькую баночку и выйти обратно, а затем вызвал меня обратно и сообщил, что у меня определенного рода неприятности. Я и так знала, что у меня определенного рода неприятности. Но он имел в виду не это.

Я не знала ни срока своей беременности, ни от кого она, у меня месячных сто лет не было.

Тогда он сказал: «Предполагаю, вы считаете, что беременность – это достойный способ встать в очередь на получение жилья?» Я сказала: «Нет, я вообще не планировала». Он положил меня на кушетку, ощупал живот и сказал, что срок слишком большой для прерывания – так нужно ли мне направление в жилищную службу? Он пошлет его по почте на указанный мной адрес вместе с направлением к акушеркам, которые уже меня запишут.

– Запишут на что? – спросила я.

– На родовспоможение, – пояснил он. – Вам же понадобится помощь, чтобы разрешиться от бремени.

Меня зацепило именно это его словцо – «разрешиться». Да, значений и производных у него множество. Проблема разрешилась, мне разрешили. Я в вопросы разрешенного по уши влезла. Возила людям то, что возить не разрешалось. И еще вот это, библейское, что в школе учили: «Ты разрешил узы мои». Как будто описание побега. Мне показалось, будто он сообщил, что меня поджидает нечто, что я или получу что-то желаемое, или смогу избежать чего-то. Однако я не могла. Мои узы не будут разрешены. Это младенцу будет разрешено покинуть узы. Освободиться из заточения в моем теле. Выйти в мир. Прочь из меня.

В нашем городке женщины не говорят «забеременеть». Они говорят «понести». Типа: «Когда я понесла Дэвида, это было около Рождества», или «Последний раз, когда я понесла, мы потеряли ребенка», или «Я не могла понести весь первый год брака». И я примерно так себя и чувствовала. Я понесла. Или даже так: меня понесло. Я пребывала в состоянии свободного падения, и меня несло куда-то. Я падала сквозь саму себя, меня несло все глубже и глубже, а я сама несла тяжеленный камень в животе. Какой бы глубины я ни достигла, меня могло унести еще дальше. Единственным, что имело вес, реальность, был камень в моем животе, и я разрушалась вокруг него, оседала пустым чехлом, словно он выскользнет из меня, вывернет наизнанку и оставит мертвой оболочкой, сброшенной кожей. Я ни на миг не верила, что выживу, и мне было все равно. Поэтому я плюнула на благоразумие. Я превратилась в настоящее торнадо неподчинения. Я уничтожила последние клочки достоинства и добропорядочности, которые у меня оставались, и приземлилась на самом дне ямы самоуничижения, в тюрьме.

Когда меня привезли из отделения родовспоможения обратно в тюрьму – опустошенную, разрезанную, с лопающейся от молока грудью, готовую выронить все внутренние органы при каждом шаге, оставляющую за собой кровавый след, – я с удивлением обнаружила, что жива. И абсолютно не представляла, что делать дальше. Не могла осознать, что вообще еще существую.

К тому времени мою дочь уже забрали. За ней приехали в ту же ночь, когда она родилась. Ну конечно. Отсутствие постоянного адреса проживания. Употребление психоактивных веществ. Алкоголизм. Уголовная судимость за хранение веществ, проституцию, распространение запрещенки и нарушение общественного порядка. Отсутствие семьи. Отсутствие поддержки. Нежелание вести социально приемлемую жизнь. Отсутствие родительских навыков. Отсутствие желания нести ответственность.

Я видела ее. Правда, недолго. Пока меня зашивали. Она вопила как резаная. Красная, некрасивая – извивающиеся конечности, грива черных волос. Кто-то сказал мне, что все младенцы похожи на старичков. Моя дочь выглядела, как сердитый дед. Никаких семейных черт, которые вдохновили бы материнскую любовь, скажем так, в ней не проявилось.

Акушерка спросила, хочу ли я дать ребенку имя, и я сказала: «А смысл? Приемные родители все равно назовут по-своему». Она сказала: «Так и есть, но в документах все равно запишут», и девочка может прочитать однажды и узнать, что я хотела дать ей хоть что-нибудь. Я сказала, что мне все равно, как ее назовут, главное, чтобы имя не начиналось на К. Все стервы, которых я знала, носили имена на К. Кайли, Келли, Келси, Керри. Она рассмеялась и сказала, что ее зовут Кейт, сокращенно от Катрин.

Я сказала:

– О, это нормально. Это аристократическое К. Оно не считается. Так и назовем.

Она была тронута до слез. Она еще не принимала роды так, чтобы ребенка назвали в ее честь.

– Ну, – сказала я, – вы сделали отличную работу, извлекая ее из меня и отдавая достойным людям, так что заслуживаете этого. Жаль, что она будет носить ваше имя всего несколько дней, но все равно.

Она спросила, есть ли у меня одежда для нее, и я подумала: как я могла бы купить детскую одежду в тюрьме? Оказалось, большинство женщин, рожающих там, имеют родственников, которые привозят целые комплекты вещей, даже если ребенка отдают на усыновление. У меня не было ничего, но акушерка сказала, что это не важно, в больница есть целая коробка подержанных вещей на случай непредвиденных ситуаций. Все, что ей нужно, – это комбинезончик и шапочка. Я подумала: охренеть. Я всего час как стала матерью, и уже отправляю ребенка в мир как нищую – в подержанном тряпье, выглядящую хуже, чем все остальные дети в палате.

В тюрьме мало на что можно рассчитывать. Трудно добыть хорошую книгу для чтения, ручки и бумагу, зубную щетку, если у вас нет никого, кто прислал бы передачу. С нижним бельем – аналогично. Зато вот наркоты – выше крыши. А то и больше. Можно с легкостью достать снотворное, рецептурные обезболивающие, сироп с кодеином и парацетамолом, причем в таких количествах, что хватит на несколько суицидов в неделю, а еще – водку, чтобы запить всю эту дрянь. С учетом того, в какое количество драк я влезала, болеутолители мне были нужны в конских дозах. Я вообще понимала, что еще жива, только по острой боли в ребрах на вдохе и выдохе. Если я ночью поворачивалась с боку на бок и не просыпалась от боли, мне казалось, что я умерла. Но фиг там. Комиссия по условно-досрочному освобождению подготовила для меня множество других развлечений, и даже если я выйду – с учетом моего поведения – то снова останусь одна и обязательно все просру.

Не было никакого чудесного исцеления, не было встречи с Богом или великого откровения. Я знаю, что для некоторых людей это стандартная история, но о себе могу сказать только одно – я просто устала от тюрьмы. Меня вообще утомляет однообразие. Конечно, это не лучшее качество, однако если бы я раньше осознала это, возможно, поступила бы более толково. Я работала в тюремной прачечной, и время там летело незаметно. Когда пришло время собеседования для досрочного освобождения, и меня спросили, что я умею лучше всего, у меня был новый ответ. Я отлично учусь. Мне нравится изучать новое. Быстро усваиваю материал и не забываю его.

– Например? – спросили они.

– Работа в прачечной, – ответила я. – Я знаю, из чего сделана ткань, как ее стирать, как складывать, чтобы сократить расходы на глажку, как сортировать и продлевать срок службы.

Тогда они просмотрели свои документы и обнаружили, что на самом деле компаний, готовых принять на работу бывших заключенных, всего две-три, и если ты не прошел никаких учебных курсов, большинство из них тебе недоступны. Но одна крупная коммерческая прачечная, обслуживающая отели и тому подобное, принимала сотрудников. Так я туда и устроилась.

Мне нашли жилье – реабилитационное общежитие, где регулярно берут анализы крови и мочи, и если находят что-то запрещенное, тебя выгоняют. Комната – весьма ничего. Тебе выдают новый комплект постельного белья и подушки. Все, что нужно делать, – проходить тест на содержание наркотических веществ и своевременно выплачивать аренду. Я была самой молодой. Некоторые жили там лет по двадцать, прячась от тюрьмы, прежде чем окончательно отказались от криминальной жизни. Одна из женщин отметила сорок пятый день рождения тортиком. Она сказала, что впервые празднует на трезвую голову с тех пор, как ей исполнилось пятнадцать. Это окончательно убедило меня. Я решила остаться на свободе. Я не говорю, что полностью отказалась от всего, или никогда не участвовала в перевозке чего-либо, или не напивалась и не буянила. Я не превратилась в святошу, нет. Но я старалась избегать неприятностей достаточно успешно, чтобы оставаться на свободе, и для меня это был уже приемлемый результат.

Меня даже навещал отец. Он жил один. Тереза давным-давно уехала. Однажды он принес мне гель для душа, купленный на рынке за фунт. Он сказал, что кое-кто из клуба знаком кое с кем из моей школы, кто, было дело, встретил меня в приемной у врача, и я была в положении. И я сказала – да, это правда. А он спросил, избавилась ли я от ребенка. И я ответила, что нет, ее усыновили сразу после рождения.

– Молодец, – сказал он. – Мы плохо справляемся с детьми, такое уж у нас племя. Так и дитё будет в порядке, и ты.

Это была единственная реплика, наиболее похожая на слова сожаления или признания, что он совершил ошибку. Мы плохо справляемся с детьми, такое уж у нас племя. Он, а теперь и я. Отныне, пройдя через тюрьму, я стала частью его племени. Одной из банды. Как будто то, что со мной произошло, не имело к нему никакого отношения. Обычная жизнь для таких, как он и я. Как будто всего этого нельзя было избежать. Он не обратил внимания, что я сказала «она». Он не спросил, мальчик родился или девочка. Просто – «дитё». Его внук или внучка.

Тем не менее проведать меня приходил только он. Признаю это. Он не стыдился меня. Он считал это нормальным, более-менее. Он сообщил мне, что у бабы Мари умерла сестра. Он пришел на похороны, но подруги этой старой коровы послали его прочь.

– Ее там не было, – сказал он. – Второй этой. Даже носа не показала. – Он имел в виду Каролину.

– Может, она не смогла, – сказала я. – Может, она сама где-то сидит.

– Не эта, – сказал он. – Говно не тонет. Если ее куда и посадят, то только в психушку. Эта сама себя с ума свела бы, пытаясь быть идеальной. Да тут кто угодно тронется.

Ненавижу себя за это, но я хохотала вместе с ним. И на этом все. Мы были в лагере плохишей. Я и он на одной стороне, моя сестра на другой. Нас даже веселило, что мы плохие. Как будто остальной мир был слишком туп, чтобы понять нашу шутку. И теперь никто другой никогда не захочет со мной водиться, а он заполучил меня целиком. Ему даже не пришлось делить меня с моей дочерью.