Так закончился мой короткий период свободы. Я нашла съемную квартиру с общей душевой, к стенкам которой было страшно прикасаться и где приходилось ходить в туалет со своим рулоном туалетной бумаги, потому что если оставить его там – обязательно украдут. Стоила квартира двадцать семь с половиной фунтов в неделю. Там имелась кровать и старая плита, из которой подтекал газ, так что во время готовки приходилось открывать окно. Холодильник под окном ночами безбожно тарахтел. Ковер был красно-коричневым, совершенно протертым перед камином, и один бог знает, сколько людей спали на матрасе до меня – настолько он вдавился посредине. На плиту и обогреватель был установлен газовый счетчик, и отдельный – на электричество. Полтинник за раз. Душ работал от двадцатипенсовой монеты, счетчик стоял на лестничной площадке, но принимал он не более трех монет одномоментно, что обеспечивало три минуты душа. Я перевезла старую мамину кухонную мебель на автобусе, сняв и примотав ножки к столешнице, и втиснула стол под складную этажерку. На следующий день я притащила два ее стула с красным клетчатым покрытием, по одному в каждой руке.

Внезапно моей почасовой оплаты стало не хватать для богатой жизни, особенно с учетом того, что до восемнадцати лет мне разрешалось работать не более тридцати часов в неделю. Недельный проездной на утренние маршруты стоил двадцать пять фунтов, и я не могла позволить себе опоздать. Я не могла позволить себе гулять допоздна, покупать чипсы, водку или рисковать пропустить рабочую смену на следующий день. Приходилось класть наличные деньги за аренду в платежную книжку и оставлять ее на холодильнике каждое субботнее утро, чтобы собственник мог прийти и забрать их, заодно опустошив счетчики. К среде деньги неизменно заканчивались. Я выяснила, в каких магазинах продают просроченный белый нарезанный хлеб по двадцать пять пенсов, и питалась одними тостами до пятничной зарплаты. Чтобы экономить на столовой, я носила с собой на работу бутерброды, но иногда покупала там самую дешевую еду: тарелку жареной картошки с фасолью и кружку сладкого чая.

Вскоре мои новые друзья поняли, что со мной больше не прикольно. Я даже перестала зарываться и ругаться с начальством, потому что не могла позволить себе штраф. Осознала, что если хочу полноценно питаться всю неделю, то, как только мне исполнится восемнадцать, придется перейти на должность линейного супервайзера с оплатой четыре двадцать в час. Мне пришлось изучить все машины, зарегистрироваться на все тесты и учиться допоздна у окна при свете уличного фонаря, когда кончалось оплаченное электричество.

Я все просчитала, как только заселилась, и думала, что на еду мне будет хватать с головой. Тридцать с мелочью фунтов в неделю. Казалось, что это много. Но я забыла учесть, что теперь мне придется покупать и другие вещи: туалетную бумагу, отбеливатель, средство для мытья посуды, гигиенические прокладки и тампоны, шампунь, мыло и свечи на случай отключения электричества, а если вдруг кроссовки порвутся – все, кризис. Прачечная, опять же. Мне приходилось пользоваться сушильной машиной, иначе нужно было доплачивать за газ, чтобы высушить одежду на старых стульях.

Я быстро пожалела, что не захватила больше вещей из дома. Кастрюль, тарелок и тому подобного. Покрывала. Простыни. Я привезла несколько пакетов, но мне не хватило времени все разобрать, так что пришлось много чего оставить, а позже искать в благотворительных магазинах или экономить и покупать заново. Я забыла чайник. Первой вещью, на которую я скопила и купила, было зимнее одеяло. Дома у нас никогда не было теплых одеял. Мне это казалось вершиной роскоши и взрослого успеха. Но вскоре стало ясно, что помимо простыней нужен еще и пододеяльник, и пришлось заново начинать копить. А подушки у меня целых полгода вообще не было.

Когда я въехала, в комнате довольно противно пахло. Сначала я думала, что принесла этот запах с собой в пакетах с вещами из старого дома, но когда я оттерла шкафы отбеливателем, отчистила ковер средством для мытья посуды, сняла замызганные шторы и постирала их в раковине, после чего они сели и перестали доставать до подоконника, вонь исчезла. Я еще никогда не чувствовала себя такой чистой.

Он сам меня нашел, когда ему приспичило. Позвонил на фабрику, и ему сообщили, где я живу. Однажды ночью я вернулась домой, а он стоял на лестничной площадке. Кто-то впустил его в подъезд. Свет в коридоре работал по таймеру. Лампа горела ровно столько, чтобы успеть подняться наверх и вставить ключ, потом гасла, а единственный выключатель располагался внизу. Я увидела лишь очертания его фигуры в черном пальто, поворот плеч, и тут свет выключился. Все случилось очень быстро, я даже решила, что мне почудилось. Затем я вдохнула запах его табака, тяжелый аромат шерсти и обуви. Я даже была готова развернуться и спуститься по лестнице, пока его глаза не привыкли к темноте, но слишком замешкалась.

Это был вечер пятницы. День зарплаты. Он прекрасно знал, что лежит у меня в кармане. Моя рука рефлекторно дернулась к деньгам, и он уловил этот мимолетный жест. Он знал, куда смотреть. Я открыла дверь, и он вошел, окидывая взглядом стол и стулья, аккуратно заправленную кровать, две чистые тарелки на раковине.

– Ты неплохо устроилась, – сказал он.

– А у меня был выбор? – ответила я.

– Всегда знал, что ты смышленая девочка. Встречаешься с кем-нибудь?

Его взгляд упал на двуспальную кровать, новое одеяло, идеально расправленную наволочку, ожидающую покупки подушки.

– Нет. А ты?

– Ха. Очень смешно.

Но отец явно пришел не ссориться. Ему дали надежную подсказку относительно ставки на два часа дня в субботу, и он обещал все вернуть с выигрыша. Ему только нужна была десятка. Или двадцатка.

Я отвернулась заварить ему чаю. Налила кастрюлю воды из крана, затем наклонилась, чтобы загрузить 50 пенсов в газовый счетчик. Почувствовала, как он смотрит на мой правый задний карман, уже оттопыренный мелочью – я разменяла деньги, купив хлеба, бобов и молока по дороге домой. Он сел на кровать и развязал шнурки ботинок.

– Неплохое местечко, – сказал он. – Приятная обстановка для тебя и твоего парня. Кто бы он ни был. Зуб даю, ты считаешь, что замечательно устроилась. Никто не указывает тебе, что делать. Ты только следи и не ввязывайся в неприятности. Я вас, молодежь, хорошо знаю.

Он растянулся на кровати, сняв ботинки.

– Ты бы, может, сгоняла в магазин, принесла нам что-нибудь вкусненькое?

Заманчиво. Можно было бы просто свалить от него и все, но что потом? Он останется валяться на моей кровати. И что насчет следующей недели и следующей? Я не могла переехать в другую съемную квартиру без залога за месяц, а отложить нужную сумму мне пока не удавалось.

Он оперся спиной о стену, ища подушку, затем скатал пальто и сунул его под голову.

– Неплохое местечко, – повторил он. – Надо включить огонь, прогреть комнату.

Я заметила, что на нем новая рубашка и вязаный свитер ручной работы, типа рыбацкого, с замысловатыми косами, которые вязать – не две секунды. Я подумала, что он наверняка поссорился со своей новой женой, раз оказался здесь в пятницу вечером, пока она ждет его дома с горячим ужином, накрытым фольгой. Он будет торчать здесь как можно дольше, чтобы заставить ее нервничать. Он отправился бы в клуб, но для этого ему нужны были деньги.

Я проигнорировала его просьбу о магазине. Я бы не осмелилась оставить его одного в комнате. Я не знала, что он мог бы взять, но тем не менее. Я заварила ему чай и осталась стоять у плиты, пристально наблюдая за ним и прихлебывая из своей чашки.

– Я как раз собиралась в кино, – сказала я. – С друзьями. А сейчас хотела сделать тосты с фасолью. Будешь?

– Давай. Раз у тебя больше ничего нет. Я-то думал, что женщина вроде тебя, современная женщина с работой и прекрасным жильем могла бы угостить своего старика пирогом и картошкой.

– У тебя прекрасный свитер. Новая жена умеет вязать?

– Тереза, – произнес он ее имя так, будто плюнул ядом. – Ужас. Шерсть эта колючая… Сводит меня с ума. Сидит весь вечер, клацает этими долбаными спицами – мужику спокойно подумать не дает своим клацаньем. – Затем он снял свитер и швырнул его на кровать. – Забирай. Наряжает меня, как какую-то куклу. Железные нервы у бабы. Представляешь, она даже носки вяжет. Носки! Как в Средневековье. Продает их в больничной лавке для какого-то фонда или церкви. Люди реально их покупают. С ума сойти.

Я понимала, что он его возненавидел, это ее занятие вязанием. И дело было вовсе не в клацанье спиц. Скорее в том, что у нее было увлечение, причем ее собственное. Подобные штуки выводили его из себя. Особенно если они вызывали радость и могли считаться добродетельными. Раньше я думала, что его раздражает только чтение, но оказалось, что это могло быть практически что угодно.

– Хобби – это хорошо.

– Женщине не нужно хобби, если у нее есть мужчина. Им и надо заниматься.

– У тебя есть куры. И участок. И собаки. И клуб. – Я решила на него наехать.

– Поставить еду на стол – это не хобби. Мужчине необходимо жить.

– В следующий раз, когда будешь на участке, ты мог бы прихватить для меня яиц, овощей, что там у тебя выросло. Если у тебя лишние.

Я говорила, стоя к нему спиной. Это был железный способ его выбесить. Я неторопливо открывала банку фасоли, жарила хлеб и открывала окно, потому что гриль нещадно дымил. И продолжала:

– Я думала о памятнике маме. Как думаешь, мы можем позволить себе поставить памятник? Вскладчину?

Я убавила огонь под фасолью и обернулась, чтобы достать ложку из обувной коробки, которую я держала на столе, потому что ящиков для приборов у меня не было. Он смотрел на меня, полуприкрыв глаза, пытаясь понять, что я замышляю.

– У меня только маргарин, – сказала я, отчаянно продолжая возиться с плитой. – Но могу немного посыпать сыром. Будет вкуснее. – Я достала единственную тарелку и миску для каши с полки. – Все в порядке, я возьму миску, – сказала я. – Тарелка у меня только одна.

– Куда ты дела хорошую посуду твоей матери? – спросил он. – Это, знаешь ли, проявление неуважения, насколько я могу судить. Это был свадебный подарок. Я думал, что внимательная девушка вроде тебя знает, как сберечь вещи матери. Если только ты не отнесла их в ломбард. Вместе с украшениями. Где, кстати, ее драгоценности? Ты же в курсе, что некоторые достались ей еще от бабушки?

Я начала намазывать его тост маргарином. Я знала, что отец ненавидит его. Дома у нас всегда было настоящее масло, причем только для него. Оно хранилось на блюдечке на столе, чтобы оставаться мягким. Его ел только отец. Он встал, вынул из-под головы пальто.

– Ты не останешься? – спросила я. – Разве тебе не нужна десятка на завтрашнюю ставку? – Я залезла в задний карман и вытащила десять фунтов. – Или тебе дать двадцать?

Я положила десятку на холодильник. Я платила ему за уход, и он это знал. Я слышала, как у меня за спиной пригорает фасоль на сковороде. Отец неспешно застегивал свою куртку. Я не осмеливалась отвернуться от него к плите, пока не удостоверюсь, что он действительно уходит. Положила еще одну десятку поверх первой. Он взял обе и сказал:

– Сам выйду. Спасибо за чай. Не надо.

Я задержала дыхание, пока не услышала громкий хлопок передней двери. Выключила фасоль, аккуратно переложила половину содержимого банки в чашку, накрыла блюдцем и убрала в холодильник на потом, и съела свой ужин, сидя за столом матери. Ела медленно, чтобы создать ощущение сытости. Потом взяла еще два тоста.

Несколько дней я смотрела на этот свитер, пока не кончился газ. Затем надела его. Он доходил мне до бедер. Пришлось закатать рукава. Свитер оказался теплым, плотным и мягким. И почти белоснежным. Пряжа на ощупь была качественной, натуральной и совершенно не раздражала кожу. Вязаный вручную свитер из чистой овечьей шерсти. Именно такой предмет он непременно возненавидел бы, поскольку не мог публично демонстрировать любовь своей женщины. Не мог выглядеть чьим-то мужчиной. Свитер пах кондиционером. Я не много знаю о Терезе, но могу сказать, что ее свитер согревал меня каждый раз, когда кончался газ. А это случалось довольно часто – потому что, хотя я и старалась по пятницам возвращаться домой как можно позднее, отец все равно периодически заглядывал и каждый раз брал у меня двадцать фунтов. Я назначила цену за его отсутствие, и она никогда не менялась.

Я не уверена, что случилось с Терезой. Предполагаю, сын приехал и забрал ее, когда понял, что происходит. Я поняла, что ее больше нет, по состоянию его одежды, по частоте его визитов. Я не задавала вопросов. К тому времени мне исполнилось восемнадцать, я перешла на должность линейного супервайзера, работая по сорок часов в неделю, и могла спокойно отдавать по двадцатке, не обделяя себя отоплением и нормальной пищей. Я считала, что еще дешево отделалась.

Время от времени он спрашивал, куда я дела украшения матери или ее посуду. Я этих украшений в глаза не видела. Думаю, она продала их много лет назад. Или спрятала у бабушки. Если они вообще когда-либо существовали. Он был убежден, что я похитила их и заложила или наварилась на них еще каким-то способом. Говорил, что они принадлежат ему. Что все имущество жены переходит мужу. Это закон. Он годами убеждал себя, что я должна ему. Думаю, он таким образом чувствовал себя лучше, подрезая у меня двадцатку каждый раз, когда ему были нужны деньги на ставки или клуб.